Странный дневник
Тим и Кристина знали, что на Сильвестр отец обязательно объявит грядущий год юбилейным, и год этот будет годом бабушки. У них, увы, осталась только одна бабушка, Эстер. Мамина мать давно умерла. Будет, конечно, семейный праздник, пригласят её бывших коллег по гимназии, в которой она 35 лет преподавала историю и практическую философию. 31 августа у бабушки действительно серьёзный юбилей — 75 лет! Им обоим очень не нравилось, что гости придут именно 31 августа, и они надеялись, поскольку 31-е —это четверг, уговорить родителей перенести праздник на воскресенье 3 сентября. А на Новый год им хотелось пригласить своих друзей: Никласа с Мишель, Давида, Лидию и её новую подругу Софию, а также Владика Вайсмана со скрипкой.
Новый год — семейный праздник, но ведь трое из молодых гостей по специальности общественники, бабушке должно быть с ними интересно, а мама с Владом могут и поиграть вместе. В конце концов мама неплохо владеет фортепиано. О программе можно заранее договориться. А потом, кто же из молодых в Новый год не пуляет в небо петарды? Не сидеть же только за столом! Да и взрослые не откажут себе в удовольствии встретить молодой год с молодыми людьми.
И вот в канун ожидания полночи все собрались за большим столом в гостиной. Девушки постарались и выставили в центре стола раклетницу, вокруг на блюдах сыры, сосиски, мясное филе, корнишоны, свежие томаты и прочие раклетные радости.
— Вот вам для начала Макдональдс, — пошутил Маркус Шмидт, глава семьи, одобряя инициативу молодых, — но это только предисловие.
Затем словоохотливый папа продолжил:
— Молодёжь, вы хоть знаете, почему предновогоднюю ночь мы называем Сильвестром?
— Пап, у тебя это уже как мантра, — смутилась Кристина. — В каждый Новый год ты задаешь этот вопрос.
— Ничего подобного, — весело отозвался старший Шмидт, балагур по натуре. — Сегодня у нас так много молодых гостей, и кто-нибудь из них точно не знает.
— Я действительно не уверена, что знаю точно, — для вежливости отозвалась София. — Кажется, это связано с папой римским Сильвестром. Но при чём тут Новый год?
— Новый год ни при чём. Сильвестр I умер 31 декабря накануне Нового года, а согласно легенде, в его присутствии неверные давились рыбьими костями. По этой причине суеверные люди избегают рыбы в этот вечер, чтобы не подавиться. Но! — Маркус Шмидт сделал многозначительную паузу. — Но сегодня мы будем есть рыбу, и какую рыбу! Бабушка приготовила нам непревзойдённую еврейскую фаршированную. Будьте спокойны: ни одной косточки. Не подавимся! Кроме того, фаршированная рыба совпадает и с нашей немецкой традицией кушать в Сильвестр карпа и... — он достал из-под стола небольшой мешочек: — А ну-ка, доставайте ваши кошельки!
Здесь уже и Сандра Шмидт, мать Тима и Кристины, оправдываясь за неугомонность мужа, не выдержала:
— Это тоже наша традиция. Не смущайтесь! Скорее суеверие. Но весёлое! Вообще-то рыба — это оберег. Поэтому чешуя в кошельке означает денежную удачу и предпринимательскую прибыль в новом году.
— О! — обрадовался Никлас, доставая из кармана пиджака портмоне. — Вот у меня самое большое отделение. Сыпьте, —пошутил также и он.
— Очень интересно, — согласилась София, — но я как социолог вас тоже сейчас удивлю традицией. Что мы желаем под Новый год друг другу?
— Айнен гутен рутч инз нойе яр, — выразительно отозвалась Мишель.
— С Новым годом! Буквально: хорошо скользнуть в Новый год, — переводя на русский, почему-то громко зашептал на ухо Владу Давид.
— Вот-вот. Многие так думают, — улыбнувшись Давиду, сказала сидевшая рядом Софи. — «Рутч», —это не от глагола «рутчен», скользить. «Рутч» — это из средненемецкого, переделанное ивритское слово «Рош», что означает «голова». Еврейский Новый год называется Рош ха-Шана, то есть «голова года». Не забывайте, в немецком средневековье, когда на немецкой земле существовало много разрозненных земель, княжеств и графств со своими диалектами немецкого, еврейские купцы по-своему формировали общенемецкий язык, так как странствовали по всем этим землям и, естественно, должны были понимать и общаться и с другими купцами, и с населением. В свой новояз они включали и ивритсткие слова. Потом уже этот язык стал исключительно еврейским жаргоном, и не только Германии. А в немецком языке ведь до сих пор сохранилось немало ивритских слов.
— Замечательно! — провозгласил Маркус Шмидт. — Подставляйте ваши бокалы, разольём ещё горячий немецкий глинтвейн да выпьем и за дружбу народов, и за мою замечательную маму Эстер Краузе-Шмидт, которой в следующем году 31 августа исполняется 75 благословенных лет. Я объявляю грядущий год юбилейным!
Все дружно и с удовольствием сдвинули бокалы. Сама будущая юбилярша замахала руками, вся в смущении. Кристина, любимица бабушки, побежала её целовать.
Никлас склонился к уху Тима и прошептал:
— Фиш по-еврейски? Откуда твоя бабушка знакома с еврейскими блюдами? Ведь это, насколько я знаю, очень сложно и трудоёмко в приготовлении?
Оба вышли из-за стола.
— Для меня пока загадка, ответил Тимон. — И знаешь, нам с Кристиной очень не хочется, чтобы юбилей отмечали в этот день и у нас в доме.
— Это почему же? — удивился Никлас.
— Ники, ты забыл о камнях преткновения для семьи Конов перед нашим домом? Они ведь погибли 31 августа.
— И что же?
— Ники, ты что?! Это ж к юбилею рождения прибавится и «юбилей» гибели? Двойной юбилей? Будет выглядеть зловеще! Учителя, бабушкины коллеги, — люди консервативные. Они не могут, переступая камни, да ещё в этот день, не заметить их и не прочитать надписи. Число и месяц смерти совпадают с числом и месяцем дня рождения. На их лицах непроизвольно появятся кривые улыбки. Они принесут это настроение в дом, и атмосфера праздника будет подпорчена. Может быть и нет, но ведь не исключено? Люди есть люди! Это во-первых. А во-вторых, у меня какое-то мистическое предчувствие, что эти даты между собой связаны. В целом, я бы хотел конкретней заняться историей и судьбой этих людей, соседей по дому наших предков. Правда, Влад многое мне рассказал, когда приехал из Шаумбурга. Но нам с Кристиной не всё ясно. Кроме того, сомневаюсь, чтобы бабушка согласилась собирать гостей в этот день.
— Как же быть и что ты собираешься делать? — спросил, призадумавшись, Никлас.
— Пока не знаю. Но уж точно не в этот день и не у нас дома, хотя площадь квартиры позволяет разместить много гостей.
Собственно, замысел Тима и Кристины перенести празднование юбилея бабушки на другой день трудностей не представлял. Так или иначе 31 августа будний день, а в такой ситуации даже юбилеи обычно переносятся на более благоприятную дату. В данном случае это было бы воскресенье 3 сентября. Правда, бабушкины коллеги и друзья все пенсионеры, но родители и родственники — люди работающие. Что же касается места, то внуки предложили уютный португальский ресторанчик совсем недалеко от их дома на углу Дикхард- и Райнштрассе под названием «Карлос каравелла». Короче, предложение было принято, несмотря на сопротивление бабушки, которая вообще не хотела торжеств.
Теперь им предстояло решить другую проблему: кто такие Коны и насколько они были близки с семьёй Краузе. Тим позвонил Никласу и, поскольку закладка камней имела твёрдую дату, а Никлас говорил, что перед закладкой по возможности исследуются архивные и другие возможные источники, попросил сообщить подробности. Никлас выполнил просьбу, и им стало известно следующее. Семья Конов состояла из Симона Кона и двух его сестёр Августы и Йеттки, которые жили с 1932 по 1942 год на Заарштрассе 8 в квартире на одной лестничной клетке с Краузе. Симон был коммерсантом, сестра Августа без профессии, а Йеттка была вдовой.
Открылся очень важный факт: квартиры — на одной лестничной клетке. Этого было уже достаточно, чтобы понять: десять лет соседства не могли пройти без знакомства и, возможно, тесного. Что же известно об этом соседстве бабушке и родителям, и какое впечатление должны будут произвести на них эти символы памяти, камни преткновения? Споткнутся ли они о камни умом и сердцем? Особенно бабушка!
За две недели до закладки кубоидов Кристина выбрала момент после завтрака, чтобы подластиться к бабушке и начать разговор.
— Бабуль, у нас в роду вроде были дворяне... Ты знаешь своё родословное древо? Нам никогда об этом не рассказывали.
— Родословное древо? — удивилась бабушка. — Ну, знаешь, я не роялистка... Да. Кто-то был у Краузе из низшей знати. Прадед.
— А твоя мама?
— Нет, мама нет, она из простых, её отец был социал-демократом. Едва выжил при национал-социалистах. Пожалуй, благодаря тому, что сбежал из своей деревни в Берлин.
— А твой муж?
Эстер Шмидт насторожилась, нахмурилась:
— Он далеко не из благородных.
— Бабушка, извини, а почему он нас оставил?
— Ты, егоза, всё тебе надобно знать, — ответила она строгим педагогическим тоном. — А ну-ка брысь свою постель убирать! Вечно я должна ходить за тобой. Она шлёпнула внучку, но тут же, ласково приобняв, притянула к себе.
На следующий день молодые детективы начали расследование. Кристина вспомнила вдруг, как при встрече Нового года хозяйственная Мишель, обозревая квартиру, заинтересовалась отдельными предметами мебели. «Это у вас шедевры 20-х годов!» — восхитилась она.
— Стоп, Крисси! А ты на эти вещи обращала внимание? Как-то всё примелькалось, — попытался заострить проблему Тимон.
— Сейчас представила себе нашу квартиру и могу сказать: да! Например, стол у папы в кабинете и, — Кристина запнулась, — эге... Тим, а помнишь такой мощный комод, весь потёртый? Он задвинут в кладовке. Там бабушка старые шмотки и всякие побрякушки держит. В общем, старьё. Давай посмотрим!
Чулан в шестикомнатной квартире, куда направились ребята, был достаточно просторным, а в одном его углу был приперт к стене старый комод с тремя фигурными выдвижными ящиками. Все ящики имели кованые ручки и замочки. Ребята сперва встревожились, что не смогут открыть ящики, но ключ нашёлся в деревянной вазе, стоявшей на крышке комода. Кристина оказалась частично права. В двух верхних ящиках навалено было всяких вещей как раз для старьевщика, но в третьем, нижнем, более глубоком ящике по-немецки аккуратно на стальных валиках висели папки корешками вверх. В папках рассортированы по разрядам домашнего хозяйства и быта старые документы: счета за электричество, переписка с хозяином и обществом реконструкции жилых домов, квитанции, банковские счета и прочее и прочее. Ничего необычного и это разочаровывало. Тим стал подвешивать на крючочки последнюю папку, но почему-то передумал и открыл её ещё раз. На внутренней стороне обложки был вклеен кармашек и из него торчал лист. Тим вынул его.
— Крисси, смотри! Договор купли-продажи. Написано от руки. Зюттерлин, готический рукописный курсив.
— Дай-ка сюда, — Кристина выхватила из рук брата большой неформатный лист и впилась глазами в текст. — Смотри, оформлено профессионально, все разделы: преамбула, заказ товаров, транспортировка, дефекты качества и далее все девять параграфов. Я видела раньше такие договоры.
— Читай! Что продано? Подписи есть?
— Всё есть. Берлин, вторник, 25 октября 1938 года. Поставщик: Симон Кон. Заказчик: Хельга Краузе, наша прапрабабушка. Есть и цена... Впрочем, это неважно. Продано: стенка «Викуна», буфет «Кантор», письменный стол «Сентис», трёхместный диван «Честерфильд Брентон», к нему кожаное кресло той же фирмы и... — Кристина торжественно указала на комод, — наш красавчик комод «Чиппендэйл». Дальше перечисляются менее значимые вещи. Или вот ещё: кухня, гардероб. Короче, всё как метлой выметено.
— Похоже, — констатировал Тим, — за исключением комода и письменного стола, всё остальное находится в бабушкиной комнате. Может быть, потому мы и не обращали внимания? А кухонную мебель, разумеется, заменили. Теперь давай думать. Что бы это значило?
— Это в первую очередь значит, — продолжила Кристина, — что сосед продаёт соседке великолепную и прочную мебель в 1938 году, в то время как его семья продолжает жить в своей квартире до 1942 года без мебели. Нонсенс? Надо бы ещё сравнить цены с тогдашним курсом. Мне кажется, здесь явное занижение.
— Нет, Крисси, наци принуждали евреев к бросовым ценам.
— Не согласна. Договор не выглядит принудительным, так как продавец почему-то остаётся на долгое время без нужных вещей, причём с согласия своих сестёр. Думаю, мы можем сделать первый серьёзный вывод: семьи находились в большой близости и купля-продажа носит фиктивный характер. Что дальше?
— Дальше надо выяснять степень их близости, — завершил рассуждение Тим. — Надо будет просмотреть квартирные счета. Попрошу у папы также за текущий период. Завтра уточню.
На следующий день Тим просмотрел архивные документы счетов до 2002 года.
— Смотри, — сказал он Кристине, — Краузе жили в нашей теперешней квартире до 1 июля 1942 года, а затем перебрались вдвоём, точнее, вдвоём с половиной — половинку пришлось присовокупить, когда бабушкина мама была беременна — в более дешёвую четырёхкомнатную квартиру напротив. У меня есть догадка. По архивным документам с 1 июня 1942 года Коны были обязаны оставить квартиру. Но им разрешили в две поднаёмные комнаты взять свою мебель. Комнатки были маленькими, много не возьмёшь. Проданное взять они не могли, формально оно им не принадлежало. Тем не менее взяли, пусть и не всё. Следовательно, Краузе были не против. То есть мебель, хоть и была продана, на самом деле не продана. Иначе говоря, она никуда не перемещалась и оставалась на месте. И деньги не кочевали из кармана в карман. Кроме того, мы видим, что наиболее дорогие предметы не были властями реквизированы, несмотря на налоговую декларацию, которой Кон отчитался 9 августа, так как имелся документ о продаже. Вывод: степень опасности такой операции в то время была смертельна, и если две семьи пошли на это, то они были не просто хорошими соседями, а очень близкими людьми. Кон, по существу, подарил свою мебель. С 1 июля 1942 года Хельга и Штеффи Краузе, две слабые женщины, перебираются в богато обставленную квартиру. Часть своей скромной мебели они, возможно, взяли, остальное продали. Тоже деньги! Жить-то надо было и дальше. Много лет спустя, когда мы с тобой родились и квартира для пятерых человек стала тесной, родители в 2002 году сумели вернуться опять в шестикомнатную и забрали с собой мебель. С переселением, наверно, повезло. Как всегда — случай. Можно уточнить у папы.
До 21 марта у ребят с расследованием истории семьи ничего не получалось. Единственно, что узнал Тим у отца о переселении в шестикомнатную квартиру, что это был факт простой рокировки. У их нынешних соседей по лестничной площадке двое детей, сын и дочь, обзавелись собственными семьями и поселились отдельно, а старики предложили Шмидтам обменяться жилплощадью.
Во всяком случае, новые сведения, добытые Тимом и Кристиной, и выводы, которые они сделали, вдохновляли на дальнейшие поиски.
Тем временем всё шло своим чередом. На весну и лето Демниг планировал в районе Шёнеберг заложить 20 камней преткновения. 21 марта пришла очередь памяти и для семьи Конов. Демниг намеревался поспеть на Заарштрассе 8 к десяти часам, а на 5 часов после обеда вся инициативная группа собралась на памятную встречу в доме «Луизы и Карла Каутских» напротив. Всё протекало отработанно стандартно. Гостей приветствовали оба председателя «Соколов» Джозефин Тишнер и Иммануэль Бенц, Петра Фриче познакомила слушателей с историей «камней преткновения», о биографии депортированных говорила Ангелика Эрмес, а Катрин Прибилла и Мелина Лёвэ обеспечивали музыкальное сопровождение. Присутствовала и внучатая племянница Конов Левия Гершковиц, израильский экскурсовод, специально приехавшая на мероприятие.
Мысли о «подаренной мебели» или всё же несправедливой сделке мучили сознание Тима. К тому же Давид как юрист ещё и поперчил его сомнения, объяснив право евреев на реституцию, то есть право на возмещение ущерба в случае неправомерности совершённого акта. Гершковиц как раз и могла разрешить возникшие затруднения. С этим намерением Тим и подошёл к ней. Оказалось, Левия хорошо владела немецким.
— Моя бабушка Элиза, дочь Берты, в 1932 году эмигрировала в Палестину, — сказала Левия. — Я очень любила бабушку, от неё и немецкому научилась. Многое о Конах она, конечно, не знала, но связь с матерью держала.
— Её мать жила с братом и сестрой? — Тим старался оживить разговор и направить его в нужное ему русло.
— Они поддерживали связь, я знаю. В последнем письме дед Симон писал, что они переехали и что у них забрали последние деньги — 11 тысяч рейхсмарок. Симон был коммерсантом, не бедным. У него был магазин, собственно, не магазин, а бутик, лавка, правда, приличная. Симон боялся, что магазин отберут, и после ноябрьского погрома 1938 года продал его — насколько мне известно — друзьям, его соседям по Заарштрассе. То есть какие-то деньги у него были. Нацисты всё реквизировали.
— В кармане такие деньги не держат, — вслух соображал Тим, — значит, они были на банковском счету. Возможно, реквизировали счёт целиком. Но на нём могли быть и до того деньги, не только от продажи. Обычно так и бывает. Не исключено. А 11 тысяч за магазин плюс товары тоже немного. Вероятно, он взял ещё меньше.
— Вполне возможно. Я же сказала, что он был в большой дружбе со своими соседями и не питал иллюзий относительно своей дальнейшей судьбы, — закончила Гершковиц.
Для Тима ситуация всё более прояснялась. Он поделился своими мыслями с Кристиной, и они решили тщательней разобраться в истории семьи и, если повезёт, найти важные документы. К удивлению ребят, родители восприняли камни преткновения, заложенные перед домом, как само собой разумеющееся. Только бабушка погрустнела. Сначала Тим подумал, что погрустнела из-за того, что никому не понравится, когда день твоего юбилея приходится на чью-то смерть. Но потом какое-то неосознанное подозрение замерцало в его мозгу. Ещё не понимая, куда поведёт его мысль, он вспомнил, что отец, сын бабушки, называл её иногда не Эсси, а Юди. Что бабушку зовут Эстер, он, конечно, знал, но её паспорта никогда не видел. В общем сотни, если не тысячи, немецких женщин носили и носят имя Эстер. Поколебавшись, он попросил бабушку показать ему свой паспорт и... он не поверил своим глазам! В паспорте было указано довольно редкое двойное имя: Эстер-Юдифь. Об этом он рассказал Никласу.
— Тебя что смущает? — спросил Никлас. — Что это еврейские имена?
— И это тоже, — ответил он, — и фаршированная рыба. И то, что она родилась в нацистское время, а её так назвали.
— Чудак, — ответил Никлас, — как историк могу тебе объяснить. Во-первых, имена эти, конечно, хотя и еврейские, но всё-таки ещё и библейские. Библейские имена приняты и у католиков, и у православных. Оба имени были популярны в Германии задолго до нацистов, их носителями были, по нацистской терминологии, и «арии». Когда национал-социалисты заставили еврейских граждан, у которых были чисто немецкие имена, добавлять к ним вторым именем мужчин — имя Израиль, а женщин — Сара, у наци возникла проблема. Она состояла в том, как быть с новорождёнными у евреев. Не называть же их всех подряд только двумя именами! И они узаконили специальный список еврейских имён, точнее не еврейских, а для евреев. Это были уничижительные, смешные, дискриминирующие образования. Например, Гайльхен — похотливенькая, Файле — напильник, Кайле — клин или, если и библейские, то очень отрицательные в еврейской истории, такие как Ахав и Иезавель13. Называть еврейских детей популярными библейскими, в частности, Эстер, Эсфирь, Юдифь было категорически запрещено.
— Осечка, — подумал Тим. — Но всё-таки здесь что-то есть. Почему бабушкина мама Штефани остановилась на этом варианте?
Он рассказал Кристине о разъяснениях Ники, и они решили побольше узнать о матери и отце бабушки.
На пасхальных каникулах в середине апреля вся семья обедала в небольшом швейцарском ресторанчике штеглицкого парка. На обратном пути внуки взяли бабушку под руки.
— Бабуль, — начала Кристина, — мне эта швейцарская еда не понравилась, не то что твоя. У тебя так всё вкусно!
— Спасибо, внученька, — зарделась женщина.
— Забыть не могу твою фаршированную рыбу на Новый год. Тебя кто научил её готовить?
— Еврейское блюдо? — спросила Эстер. — Так что ж тут удивительного? За такую долгую жизнь и французские блюда научишься готовить! Никто меня специально не учил. Вот съезди на Кайзер-Фридрих-штрассе, это в районе Шарлоттенбурга, там есть кулинарный магазинчик «Фишгешефт». У них готовый фарш продают, это главное. Они же и хороший рецепт подскажут. По их рецепту и готовлю.
Тим глянул на Кристину, та ухмыльнулась. Вопрос знания еврейской кухни разрешился весьма прозаически. Но оставалось ещё немало загадок.
— А в нашей семье был магазин, куда он подевался? — подключился Тим.
— Какой уж там магазин! Правда, он нас держал на плаву во время войны, а после войны мама стала продавать в нём подержанные вещи, и он так и назывался «Подержанные вещи». Я помогала ей до шестидесятого года, а когда вышла замуж за Ганса в 1967 году, мне было уже не до помощи, а она держала его уже по инерции до 1970 года. Очень он ей был дорог! А потом, когда вышла на пенсию, просто закрыла его и всё. Ганс не любил торговлю и был мамой недоволен. Тем более, материальной нужды больше не было, так как он купил автомастерскую в 1969 году.
— Они ссорились? — спросил Тим.
— Автомастерская, купленная Гансом, была та, в которой работал до войны Бернд, — уклонилась Эстер от ответа.
— Бабушка, а Бернд — это твой отец Бернхард? — спросил, замирая, Тим.
— Да что это вы мне допрос устроили? — рассердилась ещё не старая женщина, — Ганс — нехороший человек! Да, ссорились. В десять лет он был уже в детской нацистской организации Юнгфольк и с тех пор не может избавиться от этих взглядов. А как подошло время — он вступил в «Альтернативу для Германии». Я же нацистов или неонацистов ненавижу. Для меня что национал-демократы, что «Альтернатива», что ПЕГИДА — все одной ксенофобией мазаны. У Ганса это в крови.
— Бабушка, мы его перевоспитаем! — вдохновенно высказалась Кристина. Тим промолчал. Эстер только усмехнулась.
На этом разъяснительный разговор с бабушкой закончился, но ребятам стало ясно, каким должен быть следующий шаг. Встреча с Гансом была необходима, чтобы выяснить причину неприязни между ним и тёщей. Как раз недавно Тим сдал все экзамены по вождению и получил водительские права, но до достижения 18 лет нуждался в сопровождающем лице для каждого выезда. Время шло, навыки следовало поддерживать, отец и мать вечно заняты, а дед подходил для дела в самый раз. Но встретиться с ним ему удалось только после 20 июня, когда начались летние каникулы.
Встреча оказалась не из приятных. Хотя внуки время от времени посещали деда по его желанию — здесь закон был на его стороне и позволял участие в воспитании — но со времени последней встречи прошло уже целых три года. Дед не настаивал, а ребята не торопились. За это время Ганс успел растолстеть, обрюзг, постарел, потерял былую предпринимательскую сноровку и дела в мастерской шли неважно. Из-за всего этого обстановка в ней стояла нервозная. Внука он встретил неприветливо, хотя и поездил с ним по Берлину. Однако ездили по городу молча, беседа не клеилась, но в редких высказываниях Ганса Тим обнаружил факт, который его по-серьёзному встревожил. С новой идеей он поспешил домой.
— Ну что? — спросила его сестра.
— День рождения бабушки помнишь? — ответил он вопросом на вопрос.
— Тим, дед тебя напоил, что ли?
— Наш прадед Бернхард Краузе, — начал Тим, — погиб на Восточном фронте 17 августа 1941 года. Последний раз он был в отпуске дома две недели в апреле того же года. Допустим, до самого 1 мая. После этого прабабушка Штефани к нему на Восточный фронт, где шли тяжёлые бои, естественно, не ездила. Но пусть даже съездила и была с ним ещё 16 августа, последний день, когда она могла с ним быть. Теперь посчитай. Ты женщина, а не я. Когда должна была родиться бабушка?
— Тим... Тим... — губы Крестины дрожали. — Этого не может быть... Что же это... дед Ганс что-то знает? Он прав?
— Нет, он ничего не знает, но умеет считать.
— Может быть, из-за этого он ссорился, он же правый...
— Не знаю. Дед меня не интересует. По крайней мере, сейчас. Это следующая загадка, и мы должны эту загадку разгадать.
Прошло ещё две недели в раздумьях. В конце первой декады июля Кристина обратилась к Тиму с новым предположением.
— Я спросила у бабушки, — сообщила она брату, — когда её мама вышла замуж. Она назвала мне осень 1937 года, Бернд был последний раз дома в апреле 1941 года. Я извинилась и спросила, почему она так поздно родилась. Бабушка пожала плечами и ответила «бывает». Я видела, что ей это неприятно. Она, я думаю, сама не раз об этом задумывалась. Как-то растерянно и беспомощно бабуля вдруг сказала, что мама очень хотела ребёнка, потому-то она и родилась. Почти четыре года супружеской жизни всё-таки. Ты понимаешь, Тим?
— Ты думаешь, что здесь обычное предохранение по неизвестной нам причине? Или здесь проблема со здоровьем?! Кстати, нацисты очень отрицательно относились к порокам здоровья. Для них ведь арий — это сверхчеловек. Да-а, тогда пороки лучше было скрывать.
— Тим, помнишь, мы очень поверхностно отнеслись к документам нижнего ящика комода? Я думаю, нам надо перебрать их все, страница за страницей. Пусть даже на это уйдёт месяц.
— Я согласен, Крисси! Завтра начнём.
Назавтра ребята вытащили большую папку с документами больничной кассы и перебрали документ за документом. На это ушло больше часа, но ничего подходящего они не нашли. Тогда решили просмотреть все папки одну за другой. Через некоторое время Кристина обнаружила в папке квитанций квартирной платы подозрительный серый конверт. Он не был запечатан. Она развернула двойной стандартный лист, который находился в конверте, и с изумлением обнаружила отпечатанный на машинке текст. Заголовок извещал: «Справка гинеколога».
— Тим, — она торжественно помахала листом, — вот, кажется, то, что мы ищем. — Нет-нет, это не для тебя. Подожди. И она начала про себя читать:
«Имя, фамилия, — Штефани, Краузе (Нольте)
Дата рождения — 12 января 1910
Выдана 10 августа 1939
Заключение врача».
И Кристина погрузилась, едва понимая, в чтение незнакомых терминов: базальная температура, посткоитальный тест, гистеросальпингография, овуляция, фертильные дни и их базовое обследование, нозологический диагноз. Были зафиксированы ответы о наличии предыдущих инфекций, несчастных случаев или операций. Мазок из шейки матки и проверка крови показали отсутствие хламидиоза. В конечном итоге заключение подтверждало отсутствие спаек, миом, опухолей, изменений слизистой оболочки, синдромов заболеваний, патологии женских половых органов. Пациентка полностью здорова. Лишь в качестве замечания было подчеркнуто, что пациент, муж Штефани Краузе Бернхард Краузе, переболел в подростковом возрасте эпидемическим паротитом, но от дальнейших анализов отказался.
— Дай сюда, — Тим нетерпеливо вырвал документ из рук сестры и стал читать. Окончив, призадумался.
— Послушай, Крисси, это настолько интимная тема, да и вроде не по нашему возрасту, что лучше об этом документе забыть.
— К тому же скандально, если об этом узнают от нас, — ответила Кристина. Она вновь взяла в руки бумаги, рассматривая со всех сторон.
— Смотри, Тим, — Кристина взволновано показала брату оборотную сторону последнего листа. На ней едва виднелась какая-то карандашная пометка, но настолько стёртая и тусклая, что прочитать её было почти невозможно.
— Крисси, принеси ватный тампон, — скомандовалТимон, — смочи его и сильно отожми. Мне кажется, карандаш был чернильным. Минут через пять он осторожно приложил тампон к надписи. И действительно — выступили чернильные знаки. Надпись гласила: «Кожаное кресло Честерфильд». Оба с изумлением застыли над фразой, написанной тем же шрифтом зютерлин.
— Вот что, — очнувшись первым, сказал Тимон, — дело беспримерное. Ты всё-таки спроси как бы невзначай у папы, что это за болезнь — «эпидемический паротит», а я займусь креслом. Потом обсудим, что нам делать дальше.
Несколько дней Тимон ходил вокруг кресла и не мог понять его роли, на которую намекала запись. Кристина также все эти дни не могла найти повода задать вопрос отцу, опасаясь, что он встревожится или что-то заподозрит. Лишь к середине августа, когда до юбилея оставалось всего ничего, она пришла к Тиму с ответом.
— Папа действительно забеспокоился, — сказала она, — он подумал, что кто-то заболел. Лидхен или Давид. Если Давид, то ещё хуже. Пришлось изворачиваться.
— И как он объяснил?
— Он сказал, что эпидемический паротит — название устаревшее, сейчас его именуют просто паротитом, а по-народному свинкой. Болеют и девочки, и мальчики, но мальчики тяжелее, а в случае, если поражаются железы... — Кристина замялась, но, справившись со смущением, выпалила, — в общем, когда поражены половые железы, двусторонний орхит, это ведёт к бесплодию.
— Вот оно что! — выдохнул Тимон. — Значит в кресле зарыта тайна брака. Пойдём к нему, папа на работе, а я что-то не пойму, как к этому шедевру мягкой мебели подступиться.
Ребята поспешили в кабинет отца. Тим стал крутить тяжёлое кресло, который раз рассматривая его со всех сторон.
— Не резать же нам кожу, — с досадой сказал он.
— А ты поднимал подушку? — спросила Кристина.
— Сколько раз, как ты думаешь?! Что, подушку резать?
— Нет. Давай ещё раз! Приподними кресло спереди.
Тим убрал подушку и с усилием приподнял кресло. Его основание состояло из некрашеной твёрдой чисто струженной древесноволокнистой плиты. Между ней и заглушиной, на которой лежала подушка, было сантиметров двадцать. Это была коробка кресла. Сама заглушина была обтянута льняным полотнищем облицовочной ткани и плотно входила в рамку, но... и тут Тим, наконец, обратил внимание, что она не была, как принято, закреплена обивочными гвоздями.
— Неси из столовой три, нет, лучше четыре ножа, — скомандовал он.
Когда Кристина принесла ножи, он потихоньку воткнул два из них по противоположным сторонам заглушины и попросил сестру эти стороны слегка придавить. Сам он взял два других ножа и осторожно, но сильно под углом придавил противоположные стороны, действуя ими как отвёрткой. Заглушина приподнялась. С волнением поднял он крышку, и перед их глазами предстала пухлая тетрадь, а рядом с ней лежала солидная денежная пачка немецких марок. Это были рейхсмарки, припрятанные, видимо, на чёрный день. Кристина жадно схватила тетрадь, пролистала, и лицо её исказилось глубоким разочарованием. Тетрадь оказалась поваренной книгой, которая была натыкана наклеенными вырезками из газет и журналов со всевозможными рецептами блюд.
— Тим, гора родила мышь, — прошептала Кристина чуть не плача.
— Подожди, — успокоил он сестру, также волнуясь. — Врачебное заключение мы тоже нашли не там, где оно должно было быть. — Давай сперва соберём кресло.
— А деньги? Они ведь не имеют ценности.
— Деньги отнесём в банк или в музей как реликвию. Наши не должны их видеть. Поняла?
Тимон оказался прав. Когда, уединившись, ребята спокойно стали исследовать поваренную книгу, она оказалась также и дневником их прапрабабки Хельги Краузе. Внезапно возникшие мысли хаотично писались как отрывочные заметки вперемешку с рецептами. Были целые отдельные страницы, составляющие собственно дневник. Из всего этого выкристаллизовывалась драма семьи и трагическая история их друзей времени нацистского господства. Тимон сказал сестре, что он прочитает весь дневник и отфильтрует все записи, которые могли бы рассекретить то, что их интересовало. Он закончил это буквально накануне 31 августа, отделил закладками страницы и показал Кристине.
Дневник.
Воскресенье, 4 сентября 1932 г.
В квартиру напротив сегодня въезжают новые соседи. Это семья из Польши, господин Кон с сестрой Кон. Значит, евреи. Этого ещё не хватало. У нижних соседей это восторга не вызовет. Узнала, что их будет трое, позже присоединится ещё одна сестра. Живёт с сёстрами, значит, неженатый. А может, он вдовец?
Воскресенье, 25 сентября 1932 г.
Сегодня знакомились с новыми соседями. Две недели они присматривались, при встрече очень вежливо здоровались. Уже хорошо. Ведь на одной площадке живём. Они пришли сами, подарили роскошный польский сервиз. Сказали, для знакомства. Отказать не смогла.
Четверг, 5 января 1933 г.
Встретили Сильвестр по-домашнему. Чтобы не было скучно, пригласили соседей. Сдружились за кроткий срок. Очень милые люди, особенно Августа, младшая сестра. Мы с ней одногодки. Старшая, Йеттка, несколько замкнута, но, видимо, из-за некрепкого здоровья. У нас с Берни и угощать-то было не очень, но они такие догадливые. Августа принесла накануне две курицы, очень извинялась. Хитруля. Нет, она мне очень нравится! Что это на евреев поклёп возводят? Папа рассказывал, что они большую роль сыграли в формировании социал-демократии. Правда, Людвига это не грело. Он консерватор, а мне на политику наплевать.
Понедельник, 6 февраля 1933 г.
В конце января Гинденбург назначил Адольфа Гитлера рейхсканцлером. Это беда, особенно для наших соседей. Мы с ними так сдружились. Гитлер говорит открыто, что он антисемит. Коммунистам и социал-демократам тоже достанется.
Понедельник, 25 марта 1935 г.
Позавчера Берни отправился в имение. Витцман сообщил, что приготовил деньги. Спасибо Кону! Поддерживает нас и не требует быстро отдавать долг. Готов ждать. У него пока ещё дела идут неплохо, Кон успешный коммерсант, но неизвестно, как пойдёт дальше. Августа научила меня печь хоменташен. Евреи пекут их на праздник Пурим. Но и у нас есть тоже нечто подобное. Мы называем их монташен, кошелёчки с маком, а у евреев с начинкой из повидла с орехами. Приходила Штеффи. Кон ел её глазами. Она, конечно, красавица, кто из мужиков пропустит!
Вторник, 4 октября 1938 г.
Позавчера отмечали мой день рождения. Кон устроил Штеффи к себе в магазин продавщицей. Штеффи довольна, она инициативная, ей нравится. Долго ли продлится? Евреев прижимают всё больше и больше. С ними и знакомство продолжать опасно. Наплевать! Берни озабочен. Что-то произойдёт...
Четверг, 10 ноября 1938 г.
Боже, Боже, что сегодня было! Со вчерашнего дня громят синагоги, еврейские магазины. Штеффи была с утра в лавке, еле отбилась. Завтра будем совещаться, как быть дальше. Конов мы не отдадим!
Среда, 10 мая 1939 г.
Мы обсудили ситуацию с магазином. Штеффи талант! Кон продаёт магазин нам, но запишем мы его на Штеффи. Продажа, конечно, фиктивная, но Симон остаётся негласным компаньоном анонимного товарищества. У Конов другого выхода нет, но и мы ведь не звери, не обдерём. Штеффи в восторге и благодарна Симону несказанно. Она его очень уважает. Меня беспокоит ещё и другое. Уже почти два года как дети поженились, а Штеффи не беременеет. Это при том, что она страстно любит детей. Да и я не против. Хоть бы дождаться внуков! Время, правда, опасное, мы напали на Францию. Может быть, ребята поэтому и не хотят?
Пятница, 25 августа 1939 г.
Вчера Берни, весь бледный, зашёл ко мне. Всё-таки он маменькин сынок, тайн от меня не держит. Они были вдвоём со Штеффи у врача, и он показал результаты анализов и заключение. Мне страшно. Я была уверена, что Штеффи не бесплодна, девка кровь с молоком. Но мало ли какая несовместимость, это ведь лечится. Бернд в здоровье Штеффи тоже не сомневается, значит, берёт вину на себя. Он сказал врачу, что болел свинкой, и отказался от анализов. Дурачок, помочь всегда можно. Бедный мой мальчик! Ему было четырнадцать лет, как раз период полового созревания. Людвиг погиб в Первой мировой, и мы остались одни в имении. На мне было всё. Берни сильно температурил, под сорок, а потом у него развился двусторонний орхит. Он кричал от боли и очень стеснялся. Болели ведь яички. Вчера я сказала ему, чтобы он не впадал в панику и непременно делал анализы. Не факт, что у него атрофия. Но он не столько боится попасть в нежелательный список неполноценных, сколько стесняется насмешек. Ему же скоро в армию.
Понедельник, 16 декабря 1940 г.
Сегодня Берни с утра ушёл на сборный пункт в армию. Дали ещё отпраздновать третий адвент. Но на Рождество ать-два, ать-два... Перед уходом он бурно что-то обсуждал со Штеффи, а потом пришёл ко мне и сказал, что предложил Штеффи, если с ним что-то случится, чтобы она усыновила сироту. Штеффи плакала. Я её понимаю. Она здоровая женщина и хочет иметь своих детей.
Вторник, 18 февраля 1941 г.
Берни служит в Польше, а мы вдвоём со Штеффи в огромной квартире. Ситуация с продовольствием всё хуже. Особенно плохо евреям. Каждый раз драконовские и унизительные постановления. Мерзавцы! Мы бы помогали, но сами на минимуме. Иногда спасает чёрный рынок, но это опасно. Плохая новость: англичане разбомбили «Виллу Краузе». И зачем им было нужно её бомбить? Теперь оттуда никаких продуктов. Йеттка хиреет с каждым днём.
Понедельник, 7 апреля 1941 г.
У нас радость! Берни в отпуске! Он будет дома на пасху две недели. Штеффи порхает вокруг него, как бабочка. Он ласков с ней, но стал непривычно суров. Предупреждён не болтать. Но мне-то он всё расскажет!
Суббота, 19 апреля 1941 г.
Не нахожу себе места и не могу понять. Часов в 12 ночи шла мимо спальни молодых и случайно подслушала разговор. Штеффи плакала, а Берни ей что-то настойчиво внушал. Я, конечно, не свинья, и немедленно отошла, но слышала фразу: «Если погибну, будь свободна. Назло Гитлеру и всей его банде!»
Воскресенье, 20 апреля 1941 г.
Завтра Берни снова в армию. Все две недели был сам не свой. Не говорит, но чую, готовится что-то страшное. Эсэсовцы — звери. Он видел, как один вырвал у еврейской женщины младенца и с силой швырнул его оземь. Мать вцепилась ему в горло, а он её пристрелил. Успел, сволочь! Берни не сентиментален, но он плакал, рассказывая это. И ещё вот что странно. Он сказал: «Мама, лучше быть евреем, чем немцем».
Понедельник, 1 июня 1942 г.
Моего «Бэрхена» больше нет. Йеттка умерла, спасибо гадам, разрешили похоронить на Вайсензее. Сегодня Симону и моей дорогой подруге Августе приказано оставить квартиру и переехать в поднаём на Айзенахерштрассе 69. Это очень плохой знак. Симон настоятельно советует нам со Штеффи перебраться в их квартиру, он оставляет там всю мебель и утварь, им ничего не нужно, и он не строит иллюзий. Держит себя мужественно. Вручил мне солидную пачку денег. Для Штеффи, конечно. Она беременна. Я ни о чём не спрашиваю, и Августа молчит. Моего мальчика нет, и это самое ужасное, что может быть. Вот что означают его слова «будь свободна назло Гитлеру!». Симона, разумеется, заставят сдать декларацию об имуществе и активах, но Гитлер получит дулю. Через неделю подам заявление о переезде в четырёхкомнатную. Во-первых, у нас документ о купле мебели, не таскать же старухе и беременной женщине эту тяжесть к нам и обратно в случае проверки. Во-вторых, и это важнее, в нашу квартиру хочет вселиться полицейский чин. Он, разумеется, член НСДАП. Пусть, сволочь, помогает! Всё. Не хочется жить, но надо. Штеффи не брошу, пусть родит мне внука или внучку. Не чужие мне будут. Мой бедный мальчик, хотел быть евреем, а погиб немцем...
— Крисси, утри слёзы. Всё. Дальше ничего нет. Что скажешь?
— Тими, ты хоть понял, кто мы и какая у нас в жилах кровь? — сквозь всхлипывания пролепетала Кристина.
— Я не дурак. Завтра у бабушки юбилей. Если она знает и молчит, значит, так и надо. Прабабушка Штеффи зарегистрировала её как Краузе. В то время сделать иначе было смертельно опасно. И нас бы с тобой не было. Мы с тобой даже не Краузе! Пусть, однако, всё остаётся как есть. Давай обнимемся. Мазл тов!
Кристина вскинула на брата удивлённый взгляд.
— Это Давид меня научил, — пояснил Тим. — Означает по-еврейски поздравление по поводу важного события в жизни человека.
13 Ахав и Иезавель — израильский царь Ахав и его финикийская жена Иезавель (середина 9 в. до н.э.). По библейскому свидетельству, нечестивцы, которые ввели в стране и насаждали чужеземный культ Ваала. За это «прельщение» израильтян исполнилось пророчество Илии: евнухи выбросили царицу из окна дворца, кони растоптали её, а собаки разодрали тело.
Продолжение следует
Молитва.
