6. … и немцы. (отрывок из рассказа ОККУПАНТ)

---

… К чему никак не привыкнешь в Германии, так это к тому, что просыпаешься, а в городе немцы. Хотя за два года службы и видел их всего несколько раз. Увольнительных нам не положено. Им на нашей территории делать нечего. Разве что на учениях, когда выезжаем в «заданный район», бывают встречи.
В Торгау, когда полк по тревоге подымали, учебная рота выезжала первой. Потому как, мы — регулировщики. У нас даже форма специальная: черный комбинезон с курткой без знаков войсковой принадлежности, зато с катафотами на груди и спине; белая каска с красной звездой; на левом рукаве — красная повязка с чёрной буквой Р в белом круге, на «полицайскую» из военных фильмов похожа. Палочка полосатая, как же без неё. Вот в таком виде выставляли нас на пути следования колонны. Чтобы когда полк пойдёт, перекрывать движение «аборигенам».
Мой первый пост на железнодорожном переезде был. Перед въездом в небольшой городишко. Притормозил чуть «Газон». И под напутственную команду «Пошёл!», я мешком плюхнулся через борт на асфальт. Отряхнулся. Осмотрелся. Жители мирно спят. Улочка приглушённо освещена. Никого. Справа, в темноте собака залаяла. Хуторок там, что ли? Хотя, откуда хутора в Германии? Переезд с автоматическим шлагбаумом. Зачем я здесь нужен? Немецкий эшелон останавливать, когда «наши» придут?
Мысли прерывает ощущение, что по правому бедру прямо в сапог течёт нечто горячее. Хватился за подсумок. Мокрый! Тряхнул — нежный звон стекла. Едри твою! Наш ротный прапорщик заботу о солдатиках проявил. Мол, надо ребятушкам термосы купить. Ведь декабрь на дворе, каково им стоять на морозце-то будет? Сухой паёк горло дерёт. А так, он (солдат), родимый, горячего чайку хлебнёт, глядишь — и весело бойцу! Уболтал таки ротного. Купили нам термосы. Китайские! Даже специальные подсумки выдали. Накануне «внезапной» тревоги прапор лично чай залил. Всё здорово! Одного он не учёл: уж больно колбы хрупкие оказались. Первые потери понесли и первые маты понеслись ещё при погрузке. Чуть кто неловко запрыгнул, подсумок маятником качнулся и хрясть о борт. Дзинь! Каюк термосу! Весь чай — на штанах...
Мне на первом этапе повезло. Но «недолго музыка играла»... Вот, стою на морозе, с мокрой штаниной, и вытряхиваю стекло из бесполезного термоса. Матерюсь негромко. Всё занятие. Опять же не так жутко. Тишина уж больно на мозги давит. Хоть бы поезд какой прошёл! На месте стоять холодно. Присесть некуда. Даже если было, так всё равно не стал бы. Холодно. Шлёпаю строевым по жёлтому «плацу», что свет на переезде у ночи отвоевал. Пялюсь в темноту: не видать ли Красной Армии? Светает. Петух где-то побудку прокричал. Вроде жизнь закопошилась. Только людей пока не видать. Машин тоже. Эй, немчура! Русские идут! Ну, скоро должны подойти. А пока я один воин. Не в поле, на переезде. Ага, по шоссе велосипедист катит. Значит, не почудилось мне ночью. Стоит недалече, на отшибе, домик одинокий с двором огороженным. И собака тявкает. Только «камрад» поближе подъехал, звоночек зазвенел, шлагбаум опустился. Что вы думаете? Этот немец остановился, слез с велосипеда, дисциплинированно ждёт. Поезда ещё и не видать, и не слыхать. Сто раз бы успел проскочить! На «велике»-то. Нет, стоит! Меня разглядывает. Я его тоже. Как-никак, первый «фриц» так близко. Он по возрасту моему отцу ровесник. Даже постарше. Одет простенько. Можно сказать, бедновато. Лицо сухое, морщинистое. Внимательно так на меня смотрит. Без улыбки. Вроде что соображает. Наконец кричит мне через дорогу:
- Колодно, ётвомат?
- Холодно, — отвечаю, — Но не очень.
- Нихт ферштейн.
- Ну как объяснить? — невольно начинаю говорить громко, как с глухим, — Я с Мурманска. Север. Вот там холода!
- Розумем... Сибир. Дупа волова, — неожиданно переходит на польский и снова на немецкий, — Их вар Сибир, арш. Фёрцих дрите, зибненд фёрзихстен. Неволи, пся крев. Плен, ётвомат.
- Понял. В плену был? С сорок третьего по сорок седьмой, правильно? В Сибири, так?
- Яа... Ду — Москау?
- Нихт. Говорю же: Мурманск! Это Север. А ты — здешний? Ду — хиэ?
- Их — полак. Дойче полак. Шлизьен. Силезия.
Содержательная беседа. Ничего не скажешь. Главное — поняли друг друга. Почти. Тут и поезд подоспел, просвистел на всех парах. Мой немецкий поляк (или польский немец) садится в седло. Я набираюсь храбрости:
- Камрад! Айн сигаретен, битте!
- Их… трубка... тютон... табак...
- Ну, извини.
Не то чтобы нет у меня сигарет. Просто цивильной захотелось. Может и не гоже «победителю» у «побеждённого» курево стрелять...
Стою дальше. Не видать Красной Армии... Это сколько же я здесь торчу? Часов-то нет. Давай прикинем. Тревога была внезапно, как обещали, в два часа ночи. Стартовали мы пусть в два тридцать. До переезда, ну час. А сейчас где-то девять-десять. Вот и считай... Ладно, займёмся строевой! Может, кто в окошко посмотрит, а тут русский солдат браво марширует! О, мой «пленный» назад катит. Ишь, затарился! Какие сумки полные на руле висят! Остановился, не доезжая переезда, развернулся и снова исчез в городке.
Минут через десять опять показался. Теперь уже прямиком ко мне подъехал. Достаёт из пакета … «чекушку». Мне протягивает. Наша, «Столичная». Я ломаться не стал. Сковырнул пробку, ноготком половинку наметил. А благодетель мой (или провокатор) себе вторую достаёт. Ладно, смотрите, «немецкие гады», как пьёт русский солдат! Крутанул бутылочку и вылил зараз в горло. На удивление, легко пошла! Бульк... И тару сдавать можно. Собутыльник одобрительно палец поднял. Признал за русского. Сам-то неспеша отхлёбывает из своей, по глоточку. Всё молча делаем. Только я дежурное «данке» на выдохе бросил. Немец мне следующий бутылёк протягивает. Я жестами показываю, мол на службе как-никак. Тогда он, словно фокусник, извлекает из своего волшебного пакета аппетитную горячую булочку, вскрытую как створки раковины. Внутри не жемчужина какая-то, а гораздо более ценное (для меня в тот момент): пухленькая сарделька! Она только что из кипятка, потому пахнет умопомрачительно. Шкурка её лопнула неровно по всей длине и эту трещинку кто-то заботливо замазал горчицей. Искушает?! Хорошо, будем считать это «контрибуцией».
Дальше мы не торопясь пьём «Столичную». Я жую. А он рассказывает. Понимаю мало, в основном маты. Родные и польские. В целом ясно, что война и ему горя отмерила. Душевно общаемся. Немец обо всём позаботился: жевательную резинку мне суёт. Дескать, чтобы «официрен» не унюхали. На прощанье долго жмёт руку, ругает Гитлера, фашистов и войну вообще. Искренне, с душой. В последний момент вспоминает и достаёт из кармана пачку сигарет. Я благодарно машу вслед. Вижу вдалеке, ему навстречу, движется колонна нашего полка. Занимаю пост у переезда и молю Бога, чтобы поезд не пошёл. Мне так и не объяснили, что в таком случае делать...
С молодыми немцами совсем по-другому. Так и норовят проверить «на прочность». Вот, например, была у нас пересадка в Халле. Из полка возвращались, с отчётно-перевыборного комсомольского собрания. Был у меня такой плюс, как секретаря роты: периодически в Торгау выезжать на полковые мероприятия. С парой «активистов». Ехали местными поездами. С сопровождающим, замполитом или просто офицером. Так вот, сидим поздним вечером на вокзале, ждём свой поезд. На другом конце зала — ресторан. Подъехала компания молодых немцев и все в кабак. Кроме одного. Как оказалось, он за водителя у них. Потому пить нельзя. Стоит, покуривает. На нас поглядывает. Подошёл. Покачивается с пятки на носок. Смотрит вызывающе водянистыми глазами. Подбородок острый вперёд. Сигарета в тонких губах пижонски свисает. Начал вежливо:
- Гутен абен...
- Гутен... Добрый вечер.
- Русиш? Зольдатен?
- Не видишь, что ли? Русиш, русиш.
- Мейн фатер... Ленинград... русиш зольдатен... та-та-та!
И по нам из воображаемого «шмайсера» от бедра, слева направо, «очередью». Мне зябко стало. Мозг, как в тумане. Шагнул навстречу, впился глаза в глаза. Медленно так, сквозь зубы, чуть заикаясь:
- М-мой отец … К-кёнигсберг … дойче … солдатен … та-та-та!
«Прошил» его грудь наискосок из ППШ невидимого. Ребята рядом встали. Офицер, из того молодого пополнения, вскочил встревожено. Но парень вдруг заулыбался, руку протянул. Мы пожали по очереди. А ладони-то у всех влажные! Немец пачку достал. Мол, «курите ребята, я вам друг». Мы — «алаверды»: нашей «Гуцульской» тютюней его угостили. Он затянулся доверчиво, сразу согнулся в кашле. Еле отдышался, слёзы вытирает. Тоже мне, вояка! А туда же... Ободряюще хлопаю «камрада» по спине. Тут и его компания вывалилась из ресторана. На прощанье долго жмёт руку, ругает Гитлера, фашистов и войну вообще. Заучено, как стихотворение вызубрил. Да, нашему поколению ещё привыкать надо, что теперь «Всегда мы вместе, всегда мы вместе, ГДР и Советский Союз!»
Как говорится, братья по оружию. Двоюродные. Они и служат меньше. И форма у них «модявее». Хоть и мышиного цвета. И причёски стильные. И вольностей больше.
Были мы в гостях в одной немецкой части. Такие встречи «дружбой» называют. Мы — комсомольский актив. В нашем полку только выборы прошли. Ну, семинары всякие. Концерт. А в последний вечер поехали на «дружбу»; посмотреть, как у немцев такие мероприятия проходят. Нас человек десять «свежеиспечённых» комсоргов, во главе с капитаном, ответственным за комсомол. Поражает всё! И то, что в фойе буфет работает; даже, скорее бар; что пожелаешь: лимонад, пиво, водка, шнапс; солдаты платят, бармен наливает. У нас попробуй такое открой! И то, что в зале столы составлены прямоугольным каре; три стороны его — для участников; за короткой четвёртой — президиум; докладчик отчитывается, остальные пиво пьют и курят; так и голосуют, чуть ли не кружками. А уж совсем нас добили, когда собрание кончилось и «культурная» часть началась. Каре разобрали на множество маленьких, как в ресторане, столиков. Официанты появились, конечно, из солдат. У них тоже наряды, видать, существуют. На сцене ансамбль аппаратуру настраивает. Апофеоз! Девушки в зале появились! Как потом вызнали, ученицы выпускных классов подшефной школы. У немцев глупые улыбочки. Что о нас-то говорить? Я, например, месяцев семь на своей горе просто штатских живьём не видел, где уж там женский пол! Наш капитан заволновался, суетливо шёпотом стал инструктировать: смотрите, чтоб ни-ни... А мы что? Нам даже наливать не надо. И так уже хорошо!
Тут немецкий «генералитет» подвалил. Ласково нас за два столика сажают. Официанты мгновенно по «гроссовской» бутылке водки каждой компании подносят. Ну, пиво, бутерброды. Капитан тоскливо протестует: мол, мы не заказывали. «Дойче официрен» ему объясняют: всё «согласно законов гостеприимства». И под белы рученьки повели его в уголок, где для них «поляна» накрыта. Только успел напоследок прошипеть в нашу сторону: смотрите, чтоб ни-ни... А мы что? Угощают же!
Гитары рванули для разгона «Can't Buy Me Love». Немчура засвистела, захлопала. Классно пацаны «лабают»! Особенно под водочку хорошо идёт. Площадка для танцев пока пустует. Со сцены — «Paint It Black»! Вообще круто! Начинаем подпевать:
Ты говоришь мне, что люблю я чёрный цвет,
в картине этой красок правда больше нет.
Но ты пойми, когда её я рисовал...
Сначала робко. Потом вполголоса. Наконец, как у себя на танцах.
Сперва любовь прошла
Остался только сон,
Тоска сжимает сердце
Мрачною рукой...
Нет, это дело надо перекурить! Вываливаемся в фойе, достаём свой «горлодёр». Переводим дух. Сколько воспоминаний нахлынуло. «И каждый думал о своём...» По глазам повлажневшим видно. Или просто дым едкий щипет...
«Зольдатен» дружественной армии на правах хозяев к барной стойке зовут. Мы отмахиваемся: у нас даже «фенишек» (так мы их мелочь называем) в карманах нет. Те показывают, что угостить хотят. Им что, аттракцион бесплатный: смотреть, как русский солдат водку залпом пьёт? «Судьбу человека» часто показывают? Ладно, мы вам покажем! Наливай, «Ганс»! Только и вы, ребята, с нами. Тоже по полному стакану. Наперегонки! Слабо?! На «слабо» дураки ловятся. И эти тоже. Встали пять на пять. Мы локти подняли, параллельно полу. Они неуверенно улыбаются, копировать жесты пытаются. Как по команде: выдох, бульк, хлоп стаканчики об стойку, носом втянули воздух, крякнули хором. А немцы ещё давятся! Приятели их хохочут, нам аплодируют. Короче, тренируйтесь, камрады! Мы тем временем в зал. Оттуда первые аккорды «Michelle» доносятся. Мой знакомый тёзка по «учебке», такой же «горец», только с юга, предлагает «фройлян» на танец пригласить. Я скептически оглядываю его угреватую губастую физиономию с мясистым носом и кустистыми бровями. Себя не вижу, но знаю: далеко не Ален Делон. Хотя девушки тоже не Стефания Сандрелли. Типичные «Гретхен». Провожу рукой по влажному «ёжику» фирменной солдатской причёски...
- А, пошли! Вон тех «кадрить» будем. Моя — в белом платьице, согласен?
Тёзка первым каблуками щёлкнул перед девчушкой ему понравившейся. Та перепугалась: глаза заметались, у подруг защиты ищут. «Моя» её ногой двинула, что-то одними губами приказала. Послушалась бедная «фройлян», встала нетвёрдо и пошла обречённо за «руссиш зольдатен». Мы с голубоглазой — следом. Положила мне руки на погоны. Я её обнял, как полагается: левой рукой — за талию, правой — чуть ниже лопаток. Расстояние — «пионерское», ну почти. Ладони уже больше года ни к чему тоньше ха/бэ гимнастёрки не прикасались. А тут... Что-то воздушное, нежное. Даже тепло гладкой девичьей кожи ощущаю. Вдобавок левый мизинец на резиночку наткнулся, пальцы правой руки — на две малюсеньких пуговки. Воображение обострённое быстро всё дорисовало. Чувствую, медленно краснею. И пот прошиб, от макушки стриженой до носков в форменных ботинках. Главное, ладони вспотели. Ну, думаю, картина будет, когда танец кончится. Я руки уберу, а на белом платьице две грязных пятерни мои отпечатались. Песня-то какая длинная! Раньше наоборот казалось. Только прижмёшь, уже отпускать. Теперь же мучение одно. Вроде, последние аккорды:
I will say the only words I know
That you'll understand, My Michelle...
Как же, найдёшь тут слова, чтобы объяснить отважной девочке про испорченное платье. Поймёт ли меня «фройлян Мишель»? Уф! Отклеились ладони. Пока на место провожал, спину партнёрши разглядывал. Нет, мою я руки! И хорошо мою! Ибо чистота... Всё нормально с платьем! Только смялось чуток в двух местах. Спасибо за танец, милая! Век буду помнить!