Рассказ о послевоенном детстве, о впечатлениях ребёнка от войны и её последствий. А Оля молча думала, что и фрицу было больно. Ей было жалко и наших, и фрицев, и Сталина, и Барбароссу с Блицкригом. – Какие они дураки! – вырвалось у неё. Людмила Елисеева.
Окраина уже проснулась: шло звонкое соревнование петухов на самый голосистый двор. У колодцев звенели вёдра. Скрипели отдохнувшие за ночь колёса застоявшихся телег...
– Оля! Пойдём, поможешь мне травы надёргать! – раздался со двора хрипловатый бабушкин голос.
Девочка любила бабушку. Ей нравилось в ней все: красивые волнистые волосы и улыбчивые лучистые глаза, притягивающие к себе тёплой добротой; нежные, хотя и утомлённые работой морщинистые руки... Но больше всего любила Оля волнующие
рассказы и сказки бабушки, придуманные ею на ходу, проникающие в неведомые глубины души, с особенной силой призывая каждую клеточку с нетерпением ждать следующей истории.
Поспешно шмыгнув со своей деревянной кровати, на которой они вместе спали, Оля нырнула в утро. Оно смеялось щедрым переливом пенья жаворонков, щебетом ласточек и стоящим высоко в небе шул?кой [1]. Острый глаз хищника высмотрел цыплят, а жёсткие растопыренные когти нацеленно и стремительно направились прямо к Олиным питомцам.
– Бабушка, шулика! – закричала девочка, взмахнув метёлкой, сделанной из курая.
– Гони её! Ах ты, окаянная! – застучала бабушка на птицу по какой-то железной трубке. Звук получался необычным. Встревоженные этим грохотаньем и взмахами Олиной метёлки, криками и шумной вознёй, цыплята ринулись под старое укрытие из оцинкованного корыта. Но птица сманеврировала с другой стороны и, нагло ухватив запоздавшего цыплёнка, взметнулась вверх до того, как земляной комок полетел в неё
со стороны бабушки:
–У, проклятый коршун! Унёс-таки!
Закрыв цыплят в сарай и занавесив им выход старой марлевой ширмой, бабушка и внучка
отправились за щир?цей [2].
Послевоенное время гулко отзывалось в каждом дыхании. Роскошно раскинувшийся сорняк щедро простирал свои сочные листья на высоких стеблях, забивая картофельную грядку. Помощница с трудом выдёргивала его «толстую силу», как говорила бабушка, а требовалось набрать побольше. «Сушёная трава быстро и весело горит в каб?це [3], – думала малышка, – а грядке становится легче дышать». С очередным таким корнем девочка выдернула из земли что-то совершенно ржавое, гибкое и длинноватое, как желтобрюхая веретенница, измазанная в грязи.
– Патронташ это фрицевский,– объяснила Ефросинья Васильевна внучке. – Пять лет назад здесь была глупая и злая война... Много людей погибло. Вишь те скрещённые железные столбики за рвом? Их поставили, чтобы немецкие танки не прошли. И ров для того рыли. Всем Новым Бугом.
Объяснение повлекло за собой множество других вопросов. И Оля готовилась задать их как можно больше и побыстрее, пока бабушка не перешла на другой разговор.
– Бабушка, а ба! А зачем надо было фрицам патронташ брать и почему их называли фрицами?
Улыбка скользнула по лицу бабушки, и она ответила:
– Хорошо, что ты этого не знаешь. Затем, чтобы всех нас перестрелять, а себе забрать то, чем мы богаты. Всю землю нашу. Как шулика – цыплят. А фриц – всё одно, что Иван
по-нашему, имя такое у немцев.
Быстрым взглядом окинула Оля это «всё». Ей показалось, что шулику и сорную щирицу, пожалуй, и даром бы забрали – она бы даже сама их отдала! А вот вишни, розу и сирень, картофельную грядку и хату с уймой гнездящихся в соломенной крыше воробьёв и ласточек она бы отдавать не стала. Бросила бы кремнёвым камнем или, на худой конец,
комком земли по фрицам, чтоб знали!
Пока она размышляла, что фрицы – это бандиты, с солидной охапкой сорняка во двор вошла бабушка:
– Подсохнет – топить будем.
Ну, конечно, Оля забыла, что не отдала бы фрицам и плиту-кабицу, построенную во дворе из глины и обмазанную кизяком. И с таким хорошим дымоходом – старым перевёрнутым ведром без дна. Ну прямо, как у Настенкиного снеговика зимой! И тепло возле неё – особенно, если к?строй протопишь или коровьими лепёшками. Нет, не отдала бы Оля кабицу. Да и дорогу – что же это? И колодец – как же без них? Да мало ли чего ещё – ничего бы не отдала!
Сельский громкоговоритель голосом знакомой Оле певицы Лидии Руслановой распевал «Валенки». Потом лилась «Катюша». И Оля была на стороне орла, которого Катюша любила. Только было не совсем понятно, как он ей мог письма писать, орёл?
– Я же тебя тоже касатушкой зову, ласточкой! – улыбалась в ответ бабушка. Здесь всё становилось на свои места, всё было понятным и справедливым.
Поздними вечерами возвращались с работы дядька Терёшка и двоюродные братья Коля и Вова. Иногда, когда дядька был пьян и привозил арбуз, девочка радостно влезала Гнедку на спину и начинала рассказывать ему историю про патронташ, который убивал... Про орла, которого любили и Катюша, и Оля. А Гнедко шевелил ухом, понимая её настроение. Разве Колька с Вовкой поймут, да ещё про любовь?!
Сползая с коня, Оля снова бежала к бабушке, чтобы она рассказала, как же убивает патронташ.
– Не время разговорам. Сейчас работников кормить приспело. Позже поговорим.
Насметав курайной метёлкой рассыпанной биндюгом к?стры, девочка отнесла её к плите, сознавая, что и она – важный работник, которого следует накормить. За обедом
Оля пристала:
– Бабушка, ты обещала про патронташ...
– Было такое ружьё,– перебила её бабушка, – как у дяди Терёшки. Видела? Только оно иначе называлось. Так вот: из него стреляли... А заряжали патронами...
– Нет, не ружьё, а пулемёт или автомат! – кричали наперебой мальчики, вернувшись с отцом Терентием с работы.
Вечернее радио несло по селу весть, что товарищ Сталин выиграл войну с фашистами. И что если бы не он...
Оля любила выигравшего войну товарища Сталина – он победил фрицев! Но вот однажды диктор сказал о каком-то Блицкриге или Барбароссе.
– Ах, так это они придумали войну? Быструю, как молния? А товарищ Сталин их одолел?!
Бедное Олино сердце готово было выскочить из груди в знак благодарности и одновременно – в знак ненависти. Ненависти – к Блицкригу и Барбароссе, а любви – к товарищу Сталину. Теперь вишни и хата с такой дырчатой соломенной крышей, дорога и цыплята, бабушка и пьяный дядька Терёшка, даже противная щирица – наше! Даже хлюпавшая по щиколотку пыль – наша! И пусть они к нам не суются, проклятые Барбароссы и Блицкриги!
Вечерней порой, усевшись бабушке на колени, Оля послушно склоняла голову, куда скажет бабушка: под расчёской волосы так щекотно перемещались в ласковых
бабушкиных руках – шла подготовка ко сну. А братья, сев на прутики из вишняка, носились по двору, обгоняя друг друга и подзадоривая возгласами: «Цоб, цабэ!» – так они управляли воображаемыми волами, перевозящими на арбе солому.
– Эй, круторогие! Куда прёте? – подражая голосу отца, гоняли мальчишки вокруг бабушки и Оли.
– Мыться, сорванцы, и спать, – строго приказала бабушка.
Прутья полетели в угол, а ребятишки, вымыв ноги и веснушчатые носы, отправились на ночлег.
Ночью Оле снилось, что она из пулемёта строчит по Барбароссе и Блицкригу и никак в этих двоих не может попасть. А попасть так надо! Пусть Колька и Вовка всегда бегают
по двору с прутиками и колёсами, пусть живут долго. И никаким Блицкригам и Барбароссам нет до них дела!
Навоевавшись ночью, девочка проснулась от того, что ветер расшумелся, и ветка розы, заглядывающая в окно, плотно прижалась к стеклу, издавая скребущийся звук.
Выскочив на улицу, она подбежала к ёмкости с водой, которую называли противотанковой гильзой, плеснула себе в лицо и, здороваясь с бабушкой, спросила:
– А гильза эта тоже была с ручками, как кастрюля?
– Ты опять с расспросами, а потом вертишься всю ночь, спать не даёшь. Вот будем печку топить, тогда и расскажу. А сейчас я насеку зелени для курочек, и ты им подбросишь: пусть поклюют, чтобы крашанки были здоровенькими, с жёлтым-жёлтым, ярким и сильным желтком. Тогда и ты будешь здоровой, если не будешь ковыряться в еде. И цыплята будут красивыми и крепкими...
Глядя на бабушку, ловко орудующую ножом, Оля сама захотела так рубануть. Достав старый нож, она размашисто ударила им по свёкле. Кусок от большого пальца повис
на кожице, а Оля, истекая кровью, ухватила лист лопуха и, крадучись от справедливого бабушкиного наказания, ушла на знающую все её секреты завалинку. «Ничего, – думалось ей, – я его покрепче прижму, он и прирастёт».
– Оля, ты куда запропастилась? Надо лепёшек принести! – окликнула её бабушка. Но Оля, съёжившись так, что плечи спрятались между колен, зажимала свою рану. Соседская
Настёнка, подружка девочки, увидела её, бледную, засыпающую, в крови, и закричала:
– Бабушка Фрося! Скорей!
Очнулась Оля в кровати. Нудно воняло керосином. Его запах достигал самых дальних уголков тела. Бабушка причитала:
– Как же тебя угораздило? Почему мне не сказала? Ты же могла умереть! А так мы тебе рану обработали керосином и привязали обрубок тряпкой к пальцу... Вишь, оказия-то какая!
Ослабевшая Оля молчала. Жёлтые круги продолжали плясать перед глазами, а бабушка была какой-то чужой.
– Вот и доспрашивалась: сама получила ранение, – схитрила бабушка, пытаясь разговорить девочку.
Через некоторое время обрубок прирос. Оля помогала бабушке только у плиты да ещё боролась с шуликой взмахами метёлки. Ей нравилось, что откуда-то появляется в хате мука и растительное масло. Тогда бабушка идёт к бабе Серафиме, приносит оттуда немного кислого молока и начинает печь пушистые блины. Магические её движения Оля помнит цепко: вот красиво пенится щепотка соды в кислом молоке, вот растворяется соль крупного помола, брошенная по вкусу, как говорит бабушка. Вот по двору растекается волнующий запах разогретого на сковороде свежего растительного масла... И рот заполняется жадной слюной.
Получив для «пробы» кусочек блина, девочка слушает, о чём говорит соседка баба
Катя, у которой «чужаки» позавчера украли последнюю курицу.
Стало легче с топкой – трава почти сухая: набирай, сколько можешь. Меняются матрацы, становясь раздутыми от свежей соломы и сена. Скоро копать картошку...
Осеннее утро выдалось сухим и солнечным. Семейство собралось с тряпками для сбора, вёдрами и лопатами. Урожай радовал изобилием. Cияющая бабушка с особенным удовольствием приговаривала:
– Спасибо, матушка-землица! Угодила-то как, выручила-то! Слава тебе, Господи! А ведь сажали-то одну кожуру.
Носили картофель, кто в чём попало. Дядька Терёшка копнул поглубже, и лопата задела что-то твёрдое. Ковырнув несколько раз, он достал из земли большую кость.
– Снова фриц... – задумчиво произнёс дядька.
– Откуда ты знаешь, что фриц? Может, наш это? – спросил Вовка.
– Может, и наш. Отнесите в кювет и заройте.
Опять что-то звякнуло. Показалась гильза танкового снаряда.
Оля молча наблюдала, как закапывают вырытые кости, вспоминала своё недавнее ранение, и ей так не хотелось быть убитой, что слезы градом сыпались на вырытую картошку.
– Да что с тобой сегодня? – спрашивала бабушка. А Оля молча думала, что и фрицу было больно, как ей с пальцем, что его уже и нет. Ей было жалко и наших, и фрицев, и Сталина, и Барбароссу с Блицкригом.
– Какие они дураки! – вырвалось у неё, когда в очередной раз достали человеческий череп. И она с плачем убежала на свою завалинку, где каждая травинка и козявка понимали её, разделяя невидимое горе. Ибо каждая её слезинка воспринималась и поглощалась природой в молчаливом согласии.
[1] шул?ка – степной коршун
[2] щир?ца – сорняк
[3] каб?ца – глинобитная плита во дворе
– Оля! Пойдём, поможешь мне травы надёргать! – раздался со двора хрипловатый бабушкин голос. Девочка любила бабушку. Ей нравилось в ней все: красивые волнистые волосы и улыбчивые лучистые глаза, притягивающие к себе тёплой добротой; нежные, хотя и утомлённые работой морщинистые руки... Но больше всего любила Оля волнующие рассказы и сказки бабушки, придуманные ею на ходу, проникающие в неведомые глубины души, с особенной силой призывая каждую клеточку с нетерпением ждать следующей истории.
Поспешно шмыгнув со своей деревянной кровати, на которой они вместе спали, Оля нырнула в утро. Оно смеялось щедрым переливом пенья жаворонков, щебетом ласточек и стоящим высоко в небе шуликой [1]. Острый глаз хищника высмотрел цыплят, а жёсткие растопыренные когти нацеленно и стремительно направились прямо к Олиным питомцам.
– Бабушка, шулика! – закричала девочка, взмахнув метёлкой, сделанной из курая.
– Гони её! Ах ты, окаянная! – застучала бабушка на птицу по какой-то железной трубке. Звук получался необычным.
Встревоженные этим грохотаньем и взмахами Олиной метёлки, криками и шумной вознёй, цыплята ринулись под старое укрытие из оцинкованного корыта. Но птица сманеврировала с другой стороны и, нагло ухватив запоздавшего цыплёнка, взметнулась вверх до того, как земляной комок полетел в неё со стороны бабушки:
– У, проклятый коршун! Унёс-таки!
Закрыв цыплят в сарай и занавесив им выход старой марлевой ширмой, бабушка и внучка отправились за щирицей [2].
Послевоенное время гулко отзывалось в каждом дыхании. Роскошно раскинувшийся сорняк щедро простирал свои сочные листья на высоких стеблях, забивая картофельную грядку. Помощница с трудом выдёргивала его «толстую силу», как говорила бабушка, а требовалось набрать побольше.
«Сушёная трава быстро и весело горит в кабИце [3], – думала малышка, – а грядке становится легче дышать». С очередным таким корнем девочка выдернула из земли что-то совершенно ржавое, гибкое и длинноватое, как желтобрюхая веретенница, измазанная в грязи.
– Патронташ это фрицевский,– объяснила Ефросинья Васильевна внучке. – Пять лет назад здесь была глупая и злая война... Много людей погибло. Вишь те скрещённые железные столбики за рвом? Их поставили, чтобы немецкие танки не прошли. И ров для того рыли. Всем Новым Бугом.
Объяснение повлекло за собой множество других вопросов. И Оля готовилась задать их как можно больше и побыстрее, пока бабушка не перешла на другой разговор.
– Бабушка, а ба! А зачем надо было фрицам патронташ брать и почему их называли фрицами?
Улыбка скользнула по лицу бабушки, и она ответила:
– Хорошо, что ты этого не знаешь. Затем, чтобы всех нас перестрелять, а себе забрать то, чем мы богаты. Всю землю нашу. Как шулика – цыплят. А фриц – всё одно, что Иван по-нашему, имя такое у немцев.
Быстрым взглядом окинула Оля это «всё». Ей показалось, что шулику и сорную щирицу, пожалуй, и даром бы забрали – она бы даже сама их отдала! А вот вишни, розу и сирень, картофельную грядку и хату с уймой гнездящихся в соломенной крыше воробьёв и ласточек она бы отдавать не стала. Бросила бы кремнёвым камнем или, на худой конец, комком земли по фрицам, чтоб знали!
Пока она размышляла, что фрицы – это бандиты, с солидной охапкой сорняка во двор вошла бабушка:
– Подсохнет – топить будем.
Ну, конечно, Оля забыла, что не отдала бы фрицам и плиту-кабицу, построенную во дворе из глины и обмазанную кизяком. И с таким хорошим дымоходом – старым перевёрнутым ведром без дна. Ну прямо, как у Настенкиного снеговика зимой! И тепло возле неё – особенно, если к?строй протопишь или коровьими лепёшками. Нет, не отдала бы Оля кабицу. Да и дорогу – что же это? И колодец – как же без них? Да мало ли чего ещё – ничего бы не отдала!
Сельский громкоговоритель голосом знакомой Оле певицы Лидии Руслановой распевал «Валенки». Потом лилась «Катюша». И Оля была на стороне орла, которого Катюша любила. Только было не совсем понятно, как он ей мог письма писать, орёл?
– Я же тебя тоже касатушкой зову, ласточкой! – улыбалась в ответ бабушка. Здесь всё становилось на свои места, всё было понятным и справедливым.
Поздними вечерами возвращались с работы дядька Терёшка и двоюродные братья Коля и Вова. Иногда, когда дядька был пьян и привозил арбуз, девочка радостно влезала Гнедку на спину и начинала рассказывать ему историю про патронташ, который убивал... Про орла, которого любили и Катюша, и Оля. А Гнедко шевелил ухом, понимая её настроение. Разве Колька с Вовкой поймут, да ещё про любовь?!
Сползая с коня, Оля снова бежала к бабушке, чтобы она рассказала, как же убивает патронташ.
– Не время разговорам. Сейчас работников кормить приспело. Позже поговорим.
Насметав курайной метёлкой рассыпанной биндюгом к?стры, девочка отнесла её к плите, сознавая, что и она – важный работник, которого следует накормить.
За обедом Оля пристала:
– Бабушка, ты обещала про патронташ...
– Было такое ружьё,– перебила её бабушка, – как у дяди Терёшки. Видела? Только оно иначе называлось. Так вот: из него стреляли... А заряжали патронами...
– Нет, не ружьё, а пулемёт или автомат! – кричали наперебой мальчики, вернувшись с отцом Терентием с работы.
Вечернее радио несло по селу весть, что товарищ Сталин выиграл войну с фашистами. И что если бы не он...
Оля любила выигравшего войну товарища Сталина – он победил фрицев! Но вот однажды диктор сказал о каком-то Блицкриге или Барбароссе.
– Ах, так это они придумали войну? Быструю, как молния? А товарищ Сталин их одолел?!
Бедное Олино сердце готово было выскочить из груди в знак благодарности и одновременно – в знак ненависти. Ненависти – к Блицкригу и Барбароссе, а любви – к товарищу Сталину. Теперь вишни и хата с такой дырчатой соломенной крышей, дорога и цыплята, бабушка и пьяный дядька Терёшка, даже противная щирица – наше! Даже хлюпавшая по щиколотку пыль – наша! И пусть они к нам не суются, проклятые Барбароссы и Блицкриги!
Вечерней порой, усевшись бабушке на колени, Оля послушно склоняла голову, куда скажет бабушка: под расчёской волосы так щекотно перемещались в ласковых бабушкиных руках – шла подготовка ко сну. А братья, сев на прутики из вишняка, носились по двору, обгоняя друг друга и подзадоривая возгласами: «Цоб, цабэ!» – так они управляли воображаемыми волами, перевозящими на арбе солому.
– Эй, круторогие! Куда прёте? – подражая голосу отца, гоняли мальчишки вокруг бабушки и Оли.
– Мыться, сорванцы, и спать, – строго приказала бабушка.
Прутья полетели в угол, а ребятишки, вымыв ноги и веснушчатые носы, отправились на ночлег.
Ночью Оле снилось, что она из пулемёта строчит по Барбароссе и Блицкригу и никак в этих двоих не может попасть. А попасть так надо! Пусть Колька и Вовка всегда бегаютпо двору с прутиками и колёсами, пусть живут долго. И никаким Блицкригам и Барбароссам нет до них дела!
Навоевавшись ночью, девочка проснулась от того, что ветер расшумелся и ветка розы, заглядывающая в окно, плотно прижалась к стеклу, издавая скребущийся звук. Выскочив на улицу, она подбежала к ёмкости с водой, которую называли противотанковой гильзой, плеснула себе в лицо и, здороваясь с бабушкой, спросила:
– А гильза эта тоже была с ручками, как кастрюля?
– Ты опять с расспросами, а потом вертишься всю ночь, спать не даёшь. Вот будем печку топить, тогда и расскажу. А сейчас я насеку зелени для курочек, и ты им подбросишь: пусть поклюют, чтобы крашанки были здоровенькими, с жёлтым-жёлтым, ярким и сильным желтком. Тогда и ты будешь здоровой, если не будешь ковыряться в еде. И цыплята будут красивыми и крепкими...
Глядя на бабушку, ловко орудующую ножом, Оля сама захотела так рубануть. Достав старый нож, она размашисто ударила им по свёкле. Кусок от большого пальца повис на кожице, а Оля, истекая кровью, ухватила лист лопуха и, крадучись от справедливого бабушкиного наказания, ушла на знающую все её секреты завалинку. «Ничего, – думалось ей, – я его покрепче прижму, он и прирастёт».
– Оля, ты куда запропастилась? Надо лепёшек принести! – окликнула её бабушка. Но Оля, съёжившись так, что плечи спрятались между колен, зажимала свою рану. Соседская Настёнка, подружка девочки, увидела её, бледную, засыпающую, в крови, и закричала:
– Бабушка Фрося! Скорей!
Очнулась Оля в кровати. Нудно воняло керосином. Его запах достигал самых дальних уголков тела. Бабушка причитала:
– Как же тебя угораздило? Почему мне не сказала? Ты же могла умереть! А так мы тебе рану обработали керосином и привязали обрубок тряпкой к пальцу... Вишь, оказия-то какая!
Ослабевшая Оля молчала. Жёлтые круги продолжали плясать перед глазами, а бабушка была какой-то чужой.
– Вот и доспрашивалась: сама получила ранение, – схитрила бабушка, пытаясь разговорить девочку.
Через некоторое время обрубок прирос. Оля помогала бабушке только у плиты да ещё боролась с шуликой взмахами метёлки. Ей нравилось, что откуда-то появляется в хате мука и растительное масло. Тогда бабушка идёт к бабе Серафиме, приносит оттуда немного кислого молока и начинает печь пушистые блины. Магические её движения Оля помнит цепко: вот красиво пенится щепотка соды в кислом молоке, вот растворяется соль крупного помола, брошенная по вкусу, как говорит бабушка. Вот по двору растекается волнующий запах разогретого на сковороде свежего растительного масла...
И рот заполняется жадной слюной. Получив для «пробы» кусочек блина, девочка слушает, о чём говорит соседка баба Катя, у которой «чужаки» позавчера украли последнюю курицу.
Стало легче с топкой – трава почти сухая: набирай, сколько можешь. Меняются матрацы, становясь раздутыми от свежей соломы и сена. Скоро копать картошку...
Осеннее утро выдалось сухим и солнечным. Семейство собралось с тряпками для сбора, вёдрами и лопатами. Урожай радовал изобилием. Cияющая бабушка с особенным удовольствием приговаривала:
– Спасибо, матушка-землица! Угодила-то как, выручила-то! Слава тебе, Господи! А ведь сажали-то одну кожуру.
Носили картофель, кто в чём попало. Дядька Терёшка копнул поглубже, и лопата задела что-то твёрдое. Ковырнув несколько раз, он достал из земли большую кость.
– Снова фриц... – задумчиво произнёс дядька.
– Откуда ты знаешь, что фриц? Может, наш это? – спросил Вовка.
– Может, и наш. Отнесите в кювет и заройте.
Опять что-то звякнуло. Показалась гильза танкового снаряда.
Оля молча наблюдала, как закапывают вырытые кости, вспоминала своё недавнее ранение, и ей так не хотелось быть убитой, что слезы градом сыпались на вырытую картошку.
– Да что с тобой сегодня? – спрашивала бабушка. А Оля молча думала, что и фрицу было больно, как ей с пальцем, что его уже и нет. Ей было жалко и наших, и фрицев, и Сталина, и Барбароссу с Блицкригом.
– Какие они дураки! – вырвалось у неё, когда в очередной раз достали человеческий череп. И она с плачем убежала на свою завалинку, где каждая травинка и козявка понимали её, разделяя невидимое горе. Ибо каждая её слезинка воспринималась и поглощалась природой в молчаливом согласии.
[1] шулИка – степной коршун
[2] щирИца – сорняк
[3] кабИца – глинобитная плита во дворе
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
