Попутчик

     Она ехала в полупустой электричке, глядя в окно на темнеющие облака. Солнце тускнело и пряталось за тучи, которые превращались в  унылую, бесформенную кудель. Напротив неё сидел старик в потёртом плаще с деревянным, видавшим виды этюдником. Его руки – большие,  грубые, морщинистые – никак не походили, как ей казалось, на руки художника. 

     – А я колодцы по-молодости копал, – сказал он, перехватив её взгляд, – со дна колодца даже днём звёзды видны. А мы, с глубины сует наших, часто не замечаем их. Некогда всё…

     Старик помолчал, глядя в окно. Тучи  сгущались. Он закрыл глаза, и ей подумалось – задремал... 

     –  А потом сосед Егор – знатный был мастер, на всю округу! –  попросил подсобить ему, печи класть. Старый он был, хворать начал... Мне-то сил было не занимать, я и согласился – подмастерьем. Да так прикипел душой к тому ремеслу!.. А дед Егор вскоре умер, Царствие ему Небесное. И стал  я в деревне заместо мастера... Каждая новая печь – как дитя твоё. Да... Дом очагом богат. Тепло должно быть в доме. И любовь... 

     – А теперь в каждом доме газ, хозяйки не нарадуются... А я люблю, когда поленья трещат, – продолжал попутчик после недолгой паузы.

     Ей хотелось узнать, что ему больше нравилось, – на звёзды смотреть или на огонь? Но подумала, что ремёсла, которым он отдал столько и душевных, и физических сил, уходят вместе с веком, – и промолчала.

     – Хочешь взглянуть? – спросил художник и протянул ей натянутый на подрамник холст, который был, по всей вероятности, много раз писан-переписан, и по нему частенько гулял мастихин. 

     Она посмотрела на картину. Ничего особенного... Степь. Выжженная солнцем трава. Скупо прописанный окоём. И надо всем этим – огромное небо в клочьях облаков, сквозь которые проглядывал грубый подмалёвок.

     – Солнца не хватило, – вздохнул он, – видишь, тучи собираются. А надо так написать, чтобы даже за тучами угадывалось солнце. Или звёзды...

     Она не любила жалости и всегда ёжилась под сочувственными взглядами, потому и не носила траура по отцу, лишь повязывала на шею старенький чёрный с серым отливом платок. Уловив внимательный взгляд попутчика, поправила выбившиеся из-под воротника уголки платка и улыбнулась какою-то виноватою улыбкой. 

     – Этот цвет называется «маренго», – услышала она и увидела близко наклонившееся к ней лицо мужчины, – художники говорят – «перец с солью». 

     Ей почему-то стало легко и как-то по-домашнему тепло и уютно от этого лёгкого полымя серых глаз.

     – Станция Камышино, – послышался голос из репродуктора. 

     Старик засуетился. Она хотела взять этюдник, но он проворно надел ремень на плечо, улыбнувшись:

     – Хочешь проводить? Ну спасибо... А хорошо поговорили, а? 

     Она подумала, что и десяти слов не успела сказать, – только слушала. И вспоминала отца, домик на окраине и то, как весело потрескивали поленья в печи... 

     Электричка тронулась. Хлынул дождь. Старый художник махнул рукой, поднял капюшон и зашагал в сторону  посёлка. Косое рваное полотнище дождя хлестало по стёклам...

     Когда в окнах вагона замелькал городской вокзал, дождь прошёл. За тучами угадывалось солнце, или только казалось?..