Анна Яблонская: жизнь и гибель, стихи

Жизнь и гибель Анны Яблонской

24 января, в аэропорту Домодедово погибла Анна Григорьевна Машутина (Анна Яблонская – творческий псевдоним). Поэт, прозаик, драматург, член Южнорусского Союза Писателей (Одесское отделение Конгресса литераторов Украины). Она прилетела в Москву на вручение премии журнала «Искусство кино». Её провожали супруг Артём и трёхлетняя дочь Маша. «Боинг–737» из Одессы вылетел в Москву недогруженным: всего 30 пассажиров. Самыми известными можно считать вице-мэра Одессы Игоря Маркова, ректора Одесской духовной семинарии архимандрита Серафима Раковского и Яблонскую. 

Самолёт приземлился в «Домодедово» за 20 минут до взрыва. Яблонская позвонила организаторам церемонии, однако по воле злого рока оказалась в эпицентре. Муж Анны узнал о её смерти по телефону от сотрудника спецслужб, позвонив на её мобильный телефон. По предварительным данным, взрывное устройство было приведено в действие террористом-смертником. Согласно информации Министерства здравоохранения, жертвами теракта стали 35 человек, пострадали 168 человек.

Анна Яблонская родилась в Одессе в 1981 г., окончила Одесскую национальную юридическую академию по специальности «международное право», но не стала работать по специальности. Публиковалась в журнале «Октябрь» (2004–2007), альманахе «ОМК» (2004–2008) и в нашем альманахе «Провинция» (№ 19, 2009). Стала дипломантом конкурса современной драматургии «Свободный театр» (2005, Минск), 2-е место на Международном драматургическом конкурсе «Премьера.txt» (2005), 2-е место на Международном драматургическом конкурсе «Евразия» (2006). Вошла в лонг-лист Российской премии «Дебют» в номинации «Литературная критика» (2004), в лонг-лист драматургического конкурса «Евразия–2005» (Екатеринбург). Автор пьес «Бермудский квадрат», «Видеокамера», «Выход к морю», «Дюймовочка и мотылёк», «Заброшенное радио», «Монодиалоги», «Письмо в зоопарк», «Тепло», «Утюги», «Шоу ковбоя без собаки» и др.

В детстве Анна Яблонская не верила, что сможет дожить до тридцати. Она погибла за полгода до юбилея. Дневник девушки поражает: с одной стороны, очень жизнерадостная, любящая жизнь; с другой стороны – что ни запись, сплошное пророчество и мистические предсказания. Так, перед Новым годом Анна написала: «Мне кажется, у меня осталось очень мало времени». Откуда такие мысли в 29 лет, когда готовится к постановке в Питере пьеса, когда тобой, как профессионалом, интересуются в Лондоне, когда подрастает чудесная дочка? Она очень боялась летать: «В 27 летела в самолёте, который промазал мимо полосы на посадке, снова пошёл на взлёт». Но летала. И искала лекарство своим фобиям: «Оказывается, если выпить перед взлётом – лететь почти не страшно. Почти». И лечила этот страх частыми перелётами: «Приходится не только мириться со своими фобиями, но и постоянно смотреть им в лицо. Завтра утром – самолёт. Я бы даже сказала – два самолёта. Лечу в Питер через Киев». И эти необычные на первый взгляд, но естественные для такого неординарного поэта, как она, рассуждения: «Я не человек. Я вообще даже не человек» – между разъездами по миру... Её жизнь оборвалась на земле – после того, как большинство аэрофобов уже радостно кричат в трубку родным: «Сели, багаж получили!».
Этой тоненькой блондинке американский музыкант Michael Gira сделал со сцены личный комплимент: «You are like a candle!» (Вы как свечечка!) и почему-то – опять же! – посвятил песню про ядерный взрыв. Так и получилось, что свеча её жизни погасла от взрыва.

Воспоминания коллег об Анне Яблонской

Павел Руднев, театральный критик (Москва):

Драматург Анна Яблонская – это особое имя в русскоязычной новой пьесе. Одесситка по месту проживания, она как человек современный, к счастью, лишена дурного одесситства в стиле письма и мировоззрении. Российский автор на украинской земле, востребованный, признанный, увенчанный премиями в отдаленной метрополии и едва ли замечаемый в украинской театральной среде. 

Анна начала печататься, ещё обучаясь в средней школе. Корреспондент «МК», работая в первой половине 90-х в «Одесском вестнике» и независимой газете «Юг», готовил к публикации её материалы. Править что-либо в них необходимости не было. Этим Аня выгодно отличалась от прочей массы «суперталантливых» одесских детей, чьи мамы и папы с завидной настойчивостью штурмовали кабинеты редакций. А начали Аню Яблонскую потихоньку узнавать с 2005-го благодаря международному драматургическому конкурсу, который тогда назывался «Премьера», – его арт-директором была Светлана Кочерина.
Анна Яблонская была одной из самых талантливых из современных драматургов. Писала пьесы она последние шесть лет, и ей всегда фартило на премии – от первой награды «Евразия» за «Монодиалоги» до последней, от журнала «Искусство кино», которую она так и не получила. У неё было много постановок в различных городах России: «Где-то и около», «Видеокамера», «Семейные сцены». И погибла она на взлёте, написав самый лучший, самый точный свой текст – пьесу «Язычники», жестокую драму о кризисе веры у современного человека. Яблонская – одна из самых важных представительниц женской линии в новой российской драме. Она была её камертоном, её вдохновительницей – при том что эта женская ветвь современной русской драмы жестокая и суровая, несентиментальная и ножевая. У Яблонской было изумительное чувство драматического напряжения с редким для современной культуры умением настоять на финальной победе жизни над смертью: как бы ни складывались события, всё равно депрессивный, дегуманизированный мир вывернется, как падающая кошка, и твёрдо приземлится на лапы. Она остро чувствовала современность, умела услышать и удержать её язык, её пульс.
Пьеса «Язычники» – о нашей фатальной растерянности в вопросах веры и о крайностях в поиске индивидуального спасения. В семью, дошедшую до пределов деструкции, приезжает истово, но незлобиво верующая свекровь, внезапно вернувшаяся в мир после скитаний по монастырям. Семья под её воздействием преображается, но изменяются в ней не все. Случилась настоящая трагедия, которая многих заставляет очнуться от иллюзий. Первый акт – как утверждение веры, второй – как отрицание веры, и в конечном итоге – смешение и хаос, молчание, немота, характерная для состояния веры в современном российском обществе. Крепко сколоченная, точная, неоднозначная, парадоксальная драма о поиске веры и причинах безверия. На эту крайне интересную тему пока ещё мало кто высказывался. Тема, можно сказать, табуированная. Анна Яблонская коснулась её деликатно, не оскорбляя ничьих чувств. Честный разбор тупиковой ситуации: верить или не верить, и во что? Драматург не констатирует, не выносит решений – она разбирается, пока сама не приняв ни одну из сторон. И ещё там есть важная сторона: зыбкость «скоростной» веры, построенной только на вере в чудо как непременном результате, лишённом какого бы то ни было интеллектуального воцерковления.
В финале её пьесы «Семейные сцены» отец и сын из разрушенной нарциссизмом родителей семьи объединяются в одном действии – стрелять с крыши из винтовки, находя в этом занятии кайф от власти над миром и одновременно отрыв от реальности. Яблонская фиксирует тот нравственный тупик, в который погружена современная Россия. Патологическая неустойчивость семьи, аутизм взрослых, неприкаянность и сиротство детей, дисфункция общества, где опереться можно только на насилие как последнее проявление жизни.
Пьеса «Видеокамера» написана изящным белым стихом. Сегодняшняя сценическая реальность сугубо прозаична, стремится к документальности и сухости, потому современные пьесы в стихах принято считать если не графоманией, то несбыточными грёзами. У Яблонской другое. Верлибром она выбивает из-под ног своих персонажей право на логику, рассредоточивает сугубо реалистическую, утопленную в скучном быте торгового центра картинку. Физиология становится метафизичной, а быт превращается в абсурдную сказку. Пронзительный конфликт общества эпохи потребления с прозревшим человеком, внезапно выпавшим из законов этого общества. Идеально работающая японская техника не фиксирует сочной радости жизни, тем более если этой радости в самом деле не существует.
Парадокс её судьбы в том, что, будучи гражданкой Украины, она была совершенно не востребована украинским театром – точно так же, как и её соплеменники Наталья Ворожбит и Максим Курочкин. Пусть теперь украинскому театру, выбиравшему всегда лёгких, элементарных, бульварных драматургов в свой репертуар, будет стыдно. Москва, российская театральная система как конкурсная инфраструктура приняла и оценила драматурга Анну Яблонскую, помогла ей вырасти в крупную творческую личность. Анна ужасно стеснялась своей московской славы, была страшно благодарна и не верила в свой успех, словно бы извинялась за него. Она вообще всегда стеснялась своих удач, прятала глаза, когда хвалили. Она словно не верила, что Москва так легко её принимает и понимает, – её, провинциалку, иногороднюю, иностранку. Страшный город Москва, теперь такой печальный в её судьбе, почему-то ей благоволил, хотя не должен был, по всем законам не должен. Настоящая красавица, белоснежка, но красивая такой простой, не деланной красотой. Анну Яблонскую любили абсолютно все, кто знал. Проклятая судьба, она отняла у нас ангела «новой пьесы».

Светлана Кочерина, арт-директор (Москва):
Она тогда показалась мне загадочной, отстраненной, а когда начали общаться – светлый, радостный человек. Ей как будто было странно, что её любят в Москве, она казалась себе провинциалкой. Впереди у «провинциалки» – премьеры в московских экспериментальных театрах. А тогда Аня – хрупкая девушка с длинными светлыми волосами и огромными «нездешними» глазами – получила второе место за удивительную пьесу «Монодиалоги». Например, монодиалог человека, работа которого заключалась в потере времени. «Я терял его ежедневно с 9 до 18 часов шесть дней в неделю». А потом он умер. «Вскрытие показало, что смерть произошла от внезапной остановки времени». Могли ли мы, читая её светлые и необычные тексты, знать, что разговоры о смерти, которыми мы все любим баловаться, – не пустые слова?

Наталья Ворожбит, драматург (Киев):
Было ощущение по-настоящему близкого человека – по духу, по всему. Списывались, созванивались. Она в Одессе, я в Киеве – и я знала, что есть такая Аня: прекрасная, талантливая. Это грело и радовало. У нас дочки одного возраста. Она очень не любила куда-то уезжать. Помню, я её убеждала: «Аня, ну брось, ты же крутая, современная мама, ты должна делать карьеру», а у неё была паника. Там семья очень хорошая, гармоничная, весёлая – при том что сама Аня была глубокая, с трагическим – как у любого, наверное, художника – мировоззрением. Она печаталась в каких-то журналах, но не как драматург – как поэт. Как-то сложилось, что здесь, в Украине, ей не было чем заняться. Вся работа была в Москве – и у меня, и у неё.
Говорят, она одна из этого самолёта погибла. Как так? Почему? Где она там замешкалась?

Зара Абдуллаева, кинокритик, член отборочной комиссии конкурса журнала «Искусство кино» (Москва):
Когда мы оповещали людей, чтобы присылали нам сценарии на конкурс, мы послали информацию так называемым авторам «новой драмы». Когда к нам попали в руки «Язычники» Анны Яблонской, мы рот раскрыли. И я скажу почему. В этом тексте, кроме всех прочих, есть одно свойство, меня поразившее. На небольшом объёме этого сочинения каждый из характеров проживает огромную жизнь. Там несколько персонажей – это семья, соседи, и бабушка ещё приехала. И каждый из этих людей в начале пьесы совсем не такой, какой в финале. Для молодого человека такая – не то чтобы неоднозначность, а многогранность того, как человек может прожить за короткий час чтения эти жизни, – свойство совсем неординарное.

Даниил Дондурей, главный редактор журнала «Искусство кино» (Москва):
«Язычники» – это очень интересная работа о том, как люди относятся к ближним. По сюжету, молодая девушка, которая потеряла связь с друзьями, с родителями, со своим любимым, пытается покончить с собой, но остаётся жива. Потихоньку всё изменяется вокруг неё. Это очень важная работа об отсутствии внимания к ближнему. Мы не видим, как живёт человек рядом с нами – не государство, не предприятие, не какая-то любая контора, а человек, самый близкий к тебе. За счёт чего можно восстановить связь, это и исследуется в пьесе. Пьесу Анны Яблонской сейчас ставит режиссёр Михаил Угаров. Он был хорошо знаком и с самой Анной, и с её творчеством.

Михаил Угаров, режиссёр (Москва):
Аня входила в сообщество «Новая драма» – это объединение современных драматургов. Принимала участие в фестивалях, в лаборатории, в семинарах. Очень талантливый, яркий человек. У неё было редкое сочетание эмоциональности, видимо, украинской, с абсолютно трезвым холодным умом. Её пьесы не были похожи на женскую драматургию, как её обычно понимают, потому что это достаточно жёсткие тексты. Конечно, сейчас профессиональное сообщество потрясено, потому что её любили все. Она умела дружить, делиться замыслом, помогать кому-то из драматургов советами. Пьеса «Язычники», которая победила на конкурсе «Личное дело», – очень важный текст про соотношение веры человека – веры внутренней и веры официальной. Сегодня это проблема для современного человека – как верить в Бога не формально, не уходя в ритуалы, оставляя Его в душе. Мы будем продолжать эту работу. К сожалению, теперь уже без неё...

Стихи Анны Яблонской

Затмение

Я завидую людям, которые спят в поездах
и уверенно пьют кипяток из дрожащих стаканов,
для которых все рельсы на свете – одна борозда
и кому параллели дороже меридианов.

Я завидую людям, которые любят людей, –
нелюдимые люди гуляют вдали от вокзалов,
одержимые рядом нелепых, но вечных идей
превращенья камней...
превращенья камней – в драгметаллы.

Я завидую людям, точнее – всего одному
Человеку, который, действительно,
царь и зверей, и растений.
Говорят, Он внутри. Я его в темноте обниму,
ожидая, возможно, сиянья, возможно – затменья.

Распятие

Я больше был растерян, чем распят
неверием или, возможно, верой,
одетый в гвозди с головы до пят,
нанизанный на штык легионера.

Я больше был, чем не был. Наконец
табличка «Царь», к тому же «Иудеи»
больней давила в темя, чем венец,
и с двух сторон несчастные злодеи

мне говорили: «Ты не виноват!».
Я виноват! Мечты об общем рае
не отменяют персональный ад,
наоборот: подталкивают к краю.

...И Я не понимал, зачем звезда
тогда светила маме над яслями,
Я превращался в щепку от креста,
и горизонт свивался вензелями

на чёрном небе. Никаких следов
присутствия хотя бы тени Бога,
а только прах людей и городов,
что все двенадцать отряхнут с порога...

И крест скорее был упрёк, чем крик:
«Меня оставил Ты, Отец небесный!»
И меньше всех Я верил в этот миг,
что всё-таки когда-нибудь воскресну.

* * *
между мной и не мной разрушается карточный мост
и теперь я не знаю, в каком направлении ост
и куда мне идти, если пункт назначения – ист
раздаётся внутри молодецкий пронзительный свист
и шуршание крыл, и жужжание шершней и ос
на губах замирает молитва, бессвязное: Гос-
подь – поди разберись, кто ответит на лёгкий вопрос:
почему все молитвы спрессованы в ёмкое SOS?
ну, а я распускаю молчанье заплтенных кос
потому и заслышался свист, и разрушился мост,
и не SOS, а СПАСИБО. Спасибо за ист и за ост!
Я иду по мосту. Ты и есть мой единственный мост.

Railway Industrial

это очень трансцендентально
фотографироваться на вокзале
пытаться поймать объективом и ртами
хвосты уносящихся зданий
запах расплавленного металла
летний фальцет однорукого барда
пирожки с мясом, край измочаленного одеяла
из окна плацкарта
это чертовски концептуально
ходить босиком по холодным рельсам
можно почувствовать себя наскальным,
плоским дожем апрельским
или мелкой колючей галькой,
жёлтой насыпью полотняной
это очень трансцендентально
что эту женщину звали Анной

Падежи

Как называется этот сон?
Анабиозом? явью?
Если сквозь пальцы пройдёт песок,
значит, сквозь уши – гравий.
Есть у меня для тебя сюжет,
хочешь – напишем повесть.
В несуществующем падеже
мы просклоняем «совесть».
Я – многоклеточный организм.
Млеком себя питаю.
Я бы построила коммунизм
и на луну слетала.
Я бы разрушила Карфаген,
Ленина б воскресила.
Был бы в аптеках гематоген,
он бы придал мне силы.
Только предательский этот сон,
будто я – молодая:
яблоки, мальчики, гарнизон,
шуба из горностая...

Мне снился дом

Мне снился дом, облитый сургучом,
Над домом ива низко наклонилась.
Я утром разговаривал с врачом.
Он спрашивал меня о том, что снилось.
Я рассказал.

Мне снился дым без дома и трубы.
Мне снился кот, чей хвост трубой был поднят.
Ещё во мне приснились мне рабы –
по капле их выдавливал, но помню,
что не был понят

ни домом, ни рабами, ни врачом –
мне снилась материнская утроба.
Я из неё с трудом был извлечён
и почему-то сразу помещён
в прямоугольник гроба.

Я не захотел
таких пространств, таких перемещений.
Я был всего лишь атом в сгустке тел,
я – атомный – потребовал прощенья,
и был прощён

и возвращён сюда –
в густую вязь вибрирующей яви,
где на дорожках Страшного Суда
под каблуком поскрипывает гравий...
И ждёт письма хозяин сургуча.
И снова ждёт врача хозяйка дома.
А ива, как ни странно, ждёт луча,
покачивая веткой невесомо.

Наугад

Свет фонарей тонким кнутом рассекает воздух.
На четвертой странице становится ясно, чем кончится повесть.
Пропасть меж светом и беспросветностью пролегает там,
куда проникает голос.
Чёрной рубашкой на зимнем ветру пульсирует совесть,
пытаясь высушить собственную бессонницу.
Вести с востока, с севера, с юга – дурные вести.
Статуя, мост, лестница, пепел, купол, надгробие.
Город умеет из занавесок плести невестины
шлейфы. Город, который по образу и подобию
мог бы сравниться с вечностью, хочет сравняться с землёй.
Город похож на ветку, которая треснет
под тяжестью яблок и колоннад.
Город, которому хочется что-то сказать, но результат –
два слова, крик, который вряд ли чему-нибудь нас научит.
Город, не надо! Нет надобности останавливать ветер
и отвращать участь.
Муссон и пассат – смешны перед ликом великого урагана.
Их было много: Кэтрин, Фрэнсис, Иван, Жанна,
но там – на других берегах...
Здесь о них ничего не знали.
А теперь пора пожинать плоды пространства,
которое так долго нас берегло от бури.
Добро пожаловать в чёрно-зелёный, белый, прозрачный, красный...
Добро пожаловать в город.
Нужно глаза зажмурить, можно шагнуть.
Наугад.
Нужно выстрелить в птицу.
Птица, раскрой свои крылья.
Птица, прости свой город.
Это – закат.
Птица, позволь и ему проститься с твоими гнёздами.
Ты всё равно не перенесёшь зимовки.
Видишь, какие холодные звёзды
смотрят с автобусной остановки,
с набережной, с холма...
Птица, пора стреляться –
пришла зима,
и она берет себе в секунданты
Осень.

Наследство

мы все унаследуем землю
и это скупое наследство
ослепнет и сделает детство
последним приютом Вселенной
случайно надломленным стеблем
цветка, уронившего сердце
в такое чужое пространство
где странствие – это просто
но страшно небезопасно
как в вымершем Министерстве
как в опустевшем храме
с каким-то забытым богом
в каком-то забытом Богом
как в тающем овер-тайме
как в тихом собачьем вальсе

* * *
я пью еле тёплую воду с осколком лимона
мне нравится город
соскабливать шрамы с предплечья
портовые краны
и люди живущие в моно
однажды уронят балконы свои в бесконечность
я ем пироги, начинённые звуками линий
мне нравятся бланки
ничем не заполненный почерк
меня расфасуют в кувшины из солнца и глины
а может быть просто в железные звонкие банки
я стану читать «анатомию сна и момента»,
закутавшись в нежность,
идти за космическим плугом
и стану – возможно – не музыкой, но инструментом
в руках Человека с таким же серебряным кругом

Спасение

вязкий воздух наматывается на локоть, как карамель
всклокоченный ветром локон, шанель
номер пять-шесть-семь, сколько хочешь
номеров шинелей, изъеденных молью ночи,
раздробленных огнями пунктиров и червоточин,
наполненных си-бемолью и другими звуками,
которые невозможно выразить, идентифицировать, записать –
мы двигаемся по касательной, нам нравится прикасаться,
почти не двигаясь, не дыша.
спасенья – нет, так как некого здесь спасать
и не от кого, и само спасенье
внушает скорей не радость, а опасенье.
быть спасённым – значит, быть пойманным,
связанным обстоятельствами, обязательствами,
обольстителями и облигациями,
а мы свободны,
нас нет

Volume

ты не узнаешь что это значит
ступени спускаются в воду
я – пластмассовый теннисный мячик
я тебя никогда не забуду
поперхнувшись запретным плодом
не увижу а карие вишни
не мигают слезятся а впрочем
я прошу тебя: сделай тише
или лучше сделай громче

@ Анна Яблонская

и в каком-то новом облике
мы проснёмся на кораблике
ты намного твёрже облака
там, где негде падать яблоку

На смерть коленок

положи мне руку на колено,
там, где нервов самые истоки,
мы не одиноки во Вселенной,
просто мы вселенски одиноки...
у любви такая масса нетто –
не поднимешь, сколько ни старайся,
видно на Земле мне жизни нету,
видно есть мне только жизнь на Марсе...
мне вкололи космос прямо в вену,
экипажи ждут в небесных лодках,
положи мне руку на колено,
там, где стрелка... стрелка на колготках...
мне не жаль ни страха, ни упрёка,
мне не жаль ни потолка, ни стенки...
мне не жаль ни Юга, ни Востока,
мне немного жаль свои коленки...

* * *
я любила одиннадцать гордых мужчин
обливалась восторженно-горькой слюной
я нашла бы одиннадцать тысяч причин
объяснить почему. только хватит одной:
я была им любовница, мать и раба
подыхала от их итальянских очей
взмокших прядей на смуглых расплавленных лбах
мне никто никогда не заменит ничем...
все мертвы. у ворот мой растерзанный плач
мне вонзается в грудь, как осиновый кол
а в руках я держу окровавленный мяч
итальянской любви. Ненавижу футбол!!!

Цинтия

Цинтия, прими сестерций
и не говори, что мало.
Мне тоска проникла в сердце,
как ничто не проникало.
Мне проникла в сердце жадность.
В Риме душно. Денег – жалко.
Коли мог, так убежал бы.
Только некуда бежать мне.
География обмана –
широка. А эти мифы
Геродот наврал нам спьяну:
амазонки, кельты, скифы...
Забавляясь с юной нимфой,
он выдумывал народы.
Ты же Цинтия – не нимфа.
И не юная, к тому же.

* * *
Спектакль кончился овацией,
и вся Земля была нам залом,
и небо было декорацией,
и декорация упала!
И начал дождь в восторге литься,
крича нам «Браво!» в унисон.
Смывая грим и с гримом – лица,
плескался в душах примадонн...
Мы отслужили сцене мессу,
«Аминь!» и «Бис» нам грянул хор!
Ведь Бог был автор этой пьесы,
а Люцифер был режиссёр...
Они друг другу руки жали,
в финале выйдя на поклон,
и крылья ангелов дрожали,
и бесы выли за стеклом...
Вздымались бархатом кулисы,
звучал над сценой Брамс и Глюк,
а за кулисами актрисе
суфлёр сказал: «Я вас люблю».
Актриса думала, что это
слова из роли говорят
и, наполняя фразу светом,
её метнула в первый ряд...
А где-то там, за горизонтом,
в гримёрке, где не слышен шум,
актёр, игравший в эпизоде,
слезами чистил свой костюм...

А вот последнее стихотворение Анны Яблонской, запись от 21 января:

дождь и другие явления химии и природы
смотришь на эти вещи и думаешь, что всё изменится
надеешься, что дождь воздействует как перекись водорода –
дождём заливаешь рану и ждёшь, когда рана вспенится
каких-нибудь знаков требуешь от дерева и небосвода
считаешь количество кошек, исчезнувших в подворотне
крики кукушек и чаек, ждёшь у моря погоды
решаешь, что наверное – завтра, если уж не сегодня
бухгалтерия погрязла в хаосе, грусти, противоречиях
одни и те же приметы всегда означают разное
закономерности иллюзорны. дождь идёт бесконечно.
скоро какой-нибудь праздник. праздники надо праздновать.