Большак

Всю ночь мы уходили большаком.
Горел июль. Навстречу шла пехота.
Дымились паром Мстинские болота.
Дымил большак растоптанным песком.

Всю ночь мы уходили в тишину –
мальчишки и девчонки из детдома.
И слушали огромную войну.
И путали её с протяжным громом.

Мы только начинали жить тогда.
И первые мои воспоминанья:
в помятый чайник бьющая вода
на маленьком разъезде без названья.

Там, над холмом, на семь ветров страны
расправив сучьев крепкие суставы,
вздымался дуб, от грозной вышины
укрыв собой обозы и составы.

Внезапный свист. И вмиг (как смерть нага!)
земля распалась в рыжем смерче взрыва.
И рядом в небе, вздыбленная криво,
качалась вехой конская нога.

Состав чадил. Треща, пылали брёвна.
По щепьям дуба густо лился сок.
Наш воспитатель Ксения Петровна
пыталась встать – и падала в песок.

Она шептала – пот катился градом –
прерывисто, клокочуще дыша:
– Не ждите… Уходите… Эти рядом…
Веди их, слышишь?! Ты теперь большак… –

Потом умолкла. Помню только ком
песка в ладони – бурый, тёплый, клейкий…
Потом мы шли июльским большаком
в прожжённых, взрослых, жарких телогрейках…

* * *
Тогда большак шёл только на восток.
Над ним дождём осколки моросили.
Концом путиказался нам исток.
Но мы уже узнали: мы – Россия.

У эшелонов клянчили погоны,
выспрашивая взрослых о войне.
Рвались назад – влезая под вагоны,
мотаясь бесприютно по стране.

На полустанках с голодухи пухли,
тая в глазах горячечную боль, –
и чёрные угрюмые старухи,
жалея, забирали нас с собой.

По большаку – в разбитые деревни,
где что ни дом – то щели да беда,
где что ни сад – то чёрные деревья,
где что ни стол – то жмых да лебеда.

Мы вместе с ними осенью вставали
и, взяв мешки, корзины, туески,
шли по жнивью. И молча собирали
опавшие при жатве колоски.

Опорки расползались на ногах.
Терпели все, друг друга убеждая,
что каждый новый колос урожая –
ещё обойма в сторону врага…

И час настал: большак повёл на запад.
И снова я себя запомнил там –
на полустанке, где взрывчатки запах
не весь истлел, растекшись по кустам.

Увидел дуб, расколотый ударом,
когда швыряли «юнкерсы» громы.
И замер я. И понял, что недаром
его с Отчизной сравнивали мы.

Ещё обломленные ветки слиться
с землёю не успели до конца –
янтарный сок, целебная живица,
врачуя, заслезилась по рубцам.

И в час, когда растаявшие снеги
рванулись ввысь, туманы зазмеив,
вокруг рубцов проклюнулись побеги,
погибший дуб собою заменив.

И меж дубков, познавших боль и сталь,
я ощутил себя частицей силы –
той, что зовётся испокон – Россией…
И предо мною жизнь раскрыла даль.