Огонь

Любимая, что мнится вечерами?

Когда в спирали запад и восток

закручивают звёзды над полями,

мне тяжко видеть на стекле их пламя –

как будто бьётся каменный цветок,

ломая чёрный мрамор декабря.

Мне всё казалось,

что вдали – в апреле –

стихи и письма всё ещё горели,

из близких душ далёкие творя.

Я пробовал вчитаться в жизнь Джордано

из Нолы. Отвлекался: на столе

так гибельно белел огонь тюльпана –

прожилка кварца в мраморной стреле.

В каких скитаньях, где в каменоломне

ты выломала каменный огонь,

чтоб сердце напряжённое свело мне

живым восторгом умерших погонь?

Невмоготу! Я вышел.

За домами

листва летела в гибель, в тёмный стон.

Как странно было шелестеть томами

нечитаных, несчитанных листов.

Вот ласточкой порхнула у колена

баллада-лист, отделкою блеснув,

про злое иго и побег из плена –

из тьмы зимы в зелёную весну.

В ней летних дней былой весёлый почерк.

В ней истины нащупанный исток.

В ней даже запятая – будто в почке

пружинно изогнувшийся листок.

Но через листья, вдоль пустой стены

я брёл – куда-то к морю, к богу, к чёрту...

В сиянии невидимой луны

светились эротические сны.

И были мыслям улицы тесны.

И мысли, как листва, катились к порту.

Копились под скульптурой, за скалой.

Какая-то старуха по колени

входила в них, шуршала в жухлой пене

измызганною дворницкой метлой.

И было так бессовестно темно,

так стало все недавнее давно,

что я как будто постарел от боли.

И вдруг спросил – с безумием в крови:

«Эй, бабушка, далёко ль до любви?» –

«А всю-то жизнь, милок, а может, боле...»

Я замер.

«Эй, не надо так о ней!»

Но слово было молвлено. И слово

ко мне вернулось отзвуком сурово.

И правда эха жгла черней огней.

Любимая, далёко ль до любви?

А что ты можешь мне теперь ответить,

когда меж нами – только звёздный ветер

чужих миров...

Хоть сотни лет зови –

лишь рабство добровольное в крови.

Лишь пепел той свободы – там, в апреле...

Я потемнел от невесёлых дум.

Но тут пространства гневно загудели –

как будто их крылом века задели:

«Поистине лишь грубый, грязный ум

так тратит мысль на вопль о женском теле...»

Я задохнулся: «Кто тут? Кто?!» – но сам

уже припомнил старого трактата

колючий шрифт, от коего цитата

была ещё язвительней глазам.

И всё-таки...

«Кто здесь с ехидством лисьим

насыпал слов – аж душу замело?..»

«Ты что, милок?» –

Старуха в битых листьях

забыла на минуту помело.

ЧернО взглянула. И опять погрязла

в развалах веток, в палых семенах.

«Бабуля, кто здесь? Так умно, так праздно...

Так разно – глубоко и безобразно...» –

«А кто? Ну, ты. Ну, я. Да вот монах...» –

«Какой монах?»

Но я уже приметил:

на круглой тумбе, длинной как пенал,

в сутане из калёной чёрной меди,

среди цветов...

И я его узнал.

«А, это вы – «враг веры и закона»!

Но разве вам, открывшему миры,

не памятна сентенция Платона

из диалога «Пир» (или «Пиры»):

«Любовь – это бессмертие...»

Меж век,

сомкнутых бронзой, высверкнуло пламя:

«Как низок и презренен человек,

что в свинском вожделении годами

изводит мозга светлый эликсир

на роспись мук в прелюбодейском смысле

и в гордом «Пире» разума и мысли

находит только рабской страсти пир!

Лишь к истине любовь подъемлет души,

рождая героическую страсть –

ту страсть познанья, что сжигает, сушит,

но дарит смертным над бессмертьем власть...»

Горячий холод бил в лицо.

Соседи –

одна с метлой, другой в огне из меди –

вгоняли в суеверную тоску.

Брела душа по звёздному песку.

Но всё-таки я стоек был в беседе:

«Лорд Байрон, двести лет спустя, в «Манфреде».

признал, томясь, устами мудреца,

что «древо знания – не древо жизни». –

Но медный вздох коснулся струн лица:

«Он заблуждался в горе по отчизне...»

«Пусть так. Но как тогда вы объясните

ваш вскрик, слетавший со страниц не раз:

«Моргана! Донна! Так же вы любите

ноланца, как он страстно любит вас!»

Качнулся воздух.

Чёрный вихорь с моря

ударил в грудь, деревья сокрушил.

«Молчите! Не касайтесь всуе горя

и радости моей души. Я жил –

желал, страдал. Мне были ненавистны

вульгарность, похоть, ханжество рабов.

Но я постиг восторг свободной мысли –

и тем познал высокую любовь.

Ту, гордую, что славит бездну: здравствуй! –

сквозь смерть взлетая к звёздным берегам.

Ту, что творит из тли энтузиаста

и человека, равного богам!..»

И снова грянул вихрь, стволы клоня.

Отчаянье тяжёлой мокрой тушей

упало с гор, дождём вломилось в душу:

«Он прав. Я – раб. Я – слаб. Я правды трушу.

Живу в огне, но нет во мне огня...»

Я вздрогнул,

вспомнив злое дело дня,

когда чадили, плавились, как свечи,

все – от случайной до печальной – встречи,

все наши тайны, планы, взгляды, плечи –

отлившиеся в письменные речи...

«Бабуля! Эй! Не скучно ль без огня?

Собрать бы эти мысли – да поджечь их!..» –

«Какие мысли? То листы, милок...» –

«Листы! Они горят, бабуля, тоже!..»

Рванул озноб – и закипел на коже.

И вдруг, кроша извёстковый мелок,

ночные урны туго –

как бутоны

при зарожденье ярого огня, –

раскрыли разом венчики бетона

и с тяжким гулом, кряканьем и стоном

их жерла устремили на меня.

И – правый в человеческой печали,

несправедливый в бешенстве своём, –

я грабил копны листьев на причале

и тискал в жерла связками, живьём.

Я рвал ногами рыхлые запруды –

вонзаясь каблуками в жилки строк.

Швырял охапки в охряные груды –

как в рыжее чистилище костров.

Как в рыжее чистилище...

Как странно!

Я помнил о гремучем коробке,

о пламени – ещё четырехгранном,

ещё застывшем спичкою в руке.

Но, памятью о злом огне заклятый,

я из кармана медленно достал

подарок твой – прекрасный и проклятый

тюльпан из кварца – огненный кристалл.

И будто чиркнул рыжею селитрой.

И рыжее ударило в глаза!

И заревело яростно и слитно!

Я на пригоршни мысли растерзал.

И выбегал меж куч ногами тропку:

успеть схватить – и в рыжее попасть!

Попасть – как пасть судьбой пропащей в топку,

как головою в пышущую пасть.

Листва!

Листы!

Рассказ!

Эклога!

Ветка!

Туда! В огонь! Как всемогущ огонь!

За полминуты – труд и поиск века,

оформленные в слово, как в закон.

Мечты, любовь... Несу – как будто граблю

себя. Несу – и нет во мне души.

Я – раб огня. Во мне взорвалось рабье –

готовое крушить, глушить, душить.

Я бил тебя в слепых ночных виденьях.

Как наяву – наотмашь – белым днём.

Без памяти, без слёз, без снисхожденья –

казнил. Пытал, терзал, палил огнём.

С любовною палаческой повадкой

(до жгучих капель пота над губой!)

вздувал костёр – чтоб выл он, как гобой!..

И это было так безумно сладко,

что в ужасе перед самим собой,

пред бездной в сердце, бившей в барабаны,

я ахнул, листья выронив из рук...

Но было поздно:

урны – как тюльпаны –

цвели кровавым пламенем вокруг.

Зачем они так празднично полощут?

В каких они родились временах?

«Эй, бабка, где ты? Это что за площадь?

Куда девался с площади монах?!»

Внезапно мёртвым смрадом засквозило.

Чумные псы катали кость в золе.

И чёрная старуха – вражья сила –

явилась вдруг верхом на помеле.

И каркнула: «То – Кампо ди Фиори!*»

И засмеялась: «Жди монаха, жди!»

И тотчас же по улице, по взморью

поплыли сгустки света сквозь дожди.

И высветилась в памяти цитата

из книги «Пир на пепле».

(ах, меня

она сожгла прозреньем без остатка):

когда сошлют его в купель огня,

то в факелах не будет недостатка,

шагай он даже среди бела дня...

И в дым листвы вошло средневековье.

Как пёс, хрипел заржавленный засов.

И стены пахли плесенью и кровью.

И пахла дыба болью голосов.

Монахи шли, как серый дождь вдоль пашни.

От их молитв дрожал Иерихон.

И, как бойница в шпиль булыжной башни,

врезалась прорезь в каждый балахон.

Грузнел палач – от винных будней ражий.

Тлетворный воздух был космат и рыж.

Шла стража.

И коты – чернее сажи –

на факельное шествие, на стражу

мяукали с коньков высоких крыш.

А вдоль домов –

оазисами в смраде,

пучками звёзд из горней высоты –

сияли в бочках, заплетались в пряди

цветы, цветы... На всех углах цветы!

Фонтанами! Кострами! Изверженьем!

Душистым раем звонких лепестков!

Чтоб в умершем возникло сожаленье.

Чтоб горше смерть. Чтоб жёстче боль оков.

Не зря в ночи заполыхали рощи

тюльпанов, маков, розовых кустов.

Поистине, не зря назвали площадь

так беспощадно – Площадью Цветов!

Ведь в центре круга –

как бутон созревший

(казалось, он раскроется вот-вот), –

взошла купель для всех Бессмертных Грешных,

бутон огня – массивный эшафот.

Вокруг него гудела и стенала

(персты сложив заранее у лба), –

пила, жевала, пела и пиналась

бесформенная чёрная толпа.

Там оборванцы ссорились с постами.

Там вор, пинками выкрестив собак,

благочестиво сжатыми перстами

крал кошельки у набожных зевак.

Там я, – тая безумство вопля: «Где я?!» –

сквозил нейлоном сквозь миланский шёлк.

Но, видимо, сошёл за чародея.

А может быть – за рвань, за лицедея,

А может быть – за чёрта, но сошёл.

Но там и ты! И ты пришла туда –

в средневековом чёрном одеянье.

И слёзы смеха, и восторг стыда

переплелись в улыбке и рыданье.

Но – боже! –

в жадном взгляде на страданье

орало сладострастно состраданье...

Нет, не постичь мне женщин никогда!

Ты – донна ли Моргана? Или ты –

та самая, что гневно и устало

глядит в меня из прошлой черноты

палящим глазом белого кристалла?

А впрочем, ты ли, тайная иная...

Вина не в вас.

Душа порой слаба:

она, восстав и рабство проклиная,

творит из бунта нового раба.

То чувство, видно, ведал и Джордано:

когда в Сорбонне спорил о мирах,

то сердцем –

прободённым грустной раной –

он был в Кампанье, в радости, в горах.

Что помнилось? цветы камней? лицо ли?

свободной первой мысли благодать?

Он знал уже: любовь – синоним боли.

Но вряд ли верил он, монах из Ноли, –

что может нас огню любовь предать.

Во всём величье бунта – бунта мысли –

он стал рабом любви в горчайшем смысле:

на перепутьях мировых погонь

его пленило горе по отчизне.

Но от раба его сейчас очистит

прощальный поцелуй любви – огонь.

Зов женщины, зов родины, зов крови –

но что-то нас всю жизнь ведёт к огню...

Его привёл.

Палач творил возню

вокруг столба. А он летел сквозь кровли

навстречу неувиденному дню.

Над ним, как надо мной, вселенским дивом

спиральные туманности цвели...

А он смотрел, как в мировой пыли

земные листья так узор плели,

как будто были звёздным негативом.

Как будто бы в них мысль заключена –

монада мировой души и жизни...

Их гнали в кучи, жгли – как жгут в отчизне,

как жгли везде в любые времена.

Старуха в чёрном – в чём жива душа! –

листву сдирала помелом с бетона

и – тихо, сердобольно, не спеша –

совала в жерло алого бутона.

Сомнение сшибало душу с ног.

«Эй, ведьма, стой! Не жаль тебе живого?!» –

«Чего живого? Ты окстись, сынок!

А то возьму да свистну постового!..»

И я «окстился». Лился горький дым

из адских урн на камень пьедестала...

Но злого наваждения не стало.

Проклятье спало.

Ночь седая спала.

И стало так спокойно и устало,

как будто не бывать уж молодым.

Я подошёл, коснулся камня лбом.

Нет, лучше жить в огне, чем в тихом сраме!..

И тени звёзд, скользивших над горами,

скопились в буквы, выбитые в раме:

«Как нет царя, что не был бы рабом, –

так нет рабов, что не были царями».

Я поклонился бесконечной драме.

«Бабуля, эй! Всё шутки между нами.

Жаль, разгадать всей тайны – не суметь.

Но ты скажи мне с вещего порога:

где путь до той любви – сквозь жизнь и смерть?..» –

«А сквозь огонь, милок, всего одна дорога...»

_____________________________________ 

* Кампо ди Фиори (итал.) – Площадь
Цветов. Площадь казни Джордано Бруно.

Анализ поэмы "Огонь"