Юбилей. Глава пятая

Симон Кон едет поездом в Шаумбург-Липпе, чтобы встретиться со своими партнёрами по торговле. По дороге он рассуждает о судьбе еврейского народа. В городе Обернкирхене предстоит тяжёлый разговор. Партнёры отказываются от поставок, так как над ними нависает банкротство. В это же время у нацистского лидера города проходит собрание, где обсуждаются вопросы бойкота и отрабатывается тактика в отношении местного еврейского населения.

Симон Кон получает тревожное письмо и едет в графство Шаумбург-Липпе


В конце августа 1937 года Йеттка встретилась с Ильзе Адлер по её просьбе. Ильзе с мужем Юлиусом Шолемом ещё в 1928 году переехали в Берлин, но на лето ездили гостить в Обернкирхен к родителям Ильзе. Ильзе привезла и передала Августе письмо от Альфреда Кона, родственника семьи Симона. Альфред родом из чешской Либедице. Это село Либедице было заселено больше немцами, чем чехами. Здесь Симон Кон также заказывал у еврейских портных лёгкую верхнюю одежду для своего магазина и мог предложить её дальше другим продавцам как поставщик. 

Альфред стал успешным купцом в Эссене. Его жена Эльсбет Лион была родом из Обернкирхена. У Эльсбет или, как её  звали дома, у Эльзы, было три сестры: Юлия, Хелена и Мета. Мете с её мужем Германом пришлась по душе сионистская идея, они разобрались в политической ситуации быстро, терять им было мало что, и они ещё до 1933 года перебрались в Палестину. Альфреду было что терять, тревога день и ночь терзала его сердце, и он никак не мог найти правильного решения. Тревожными фактами и мыслями о своих терзаниях он и поделился с родственником.     

Йеттка вошла в комнату Симона, молча положила письмо на стол и тихо вышла. Открыл его Симон только вечером. Альфред писал:

«Дорогой Симон, пусть тебя не удивляет, что после долгого молчания я вспомнил о тебе. Дела у меня идут плохо, да разве только у меня! Моя Эльза недавно побывала у родственников в Обернкирхене, чтобы помочь Хелене переселиться к нам в Эссен. Волосы дыбом встают от того, что она рассказывает. Наверно, тебе известен врач доктор Вольрад Марк. Затравили парня, и он покончил с собой. А ведь даже по их понятиям (ты понимаешь, о ком речь)  доктор Марк не был полным евреем. И до чего же он был любим в народе! Думаю, тебе это хорошо известно. Филипп Адлер окончательно закрыл свой текстильный универмаг. Банкротства ему едва удалось избежать  коллективными усилиями родственников. Та же проблема у Пауля Адлера. В универмаге Штадтхагена у Элиаса Лиона дела обстоят не лучше. Из-за потери продаж ему приходится смириться с сокращением дохода вдвое. С 1933 года он даже потерял из-за бойкота значительную часть постоянной клиентуры, а это были, главным образом, государственные служащие, портные, которые больше  не решались покупать материалы от Лиона. 

И вот теперь то, что, на мой взгляд, касается тебя лично. Ты ведь у Лионов один из главных поставщиков! Я думаю, тебе надо...»   

Кона бросило в жар. Читать далее не было смысла. Вот и его догнали неприятности. Он понял, что имеет в виду Альфред, и был с ним согласен. Надо, больше не откладывая,  ехать в Шаумбург-Липпе. Да, у него приятельские отношения с партнёрами, но есть договор. Правда, от очередной партии тканей, которую он собрался было им привезти, придётся отказаться, следовательно, и машину нанимать не надо.

          В четверг 9 сентября Симон Кон ехал в вагоне второго класса на Запад в направлении Ганновера. Он даже не сказал Йеттке о смерти доктора Марка. Ещё успеет расстроиться. Что касается Лионов, то они, несомненно, откажутся от поставок. Надо урегулировать по крайней мере финансовые вопросы, а правовые... При нынешних законах?!

Кон задумался. Сколько же достаётся его народу на протяжении столетий! Жизнь под прессом. Ему вдруг пришла в голову мысль: не в этих ли условиях причина его талантливости? Нас сначала любят, а потом ненавидят. Не любят? Ну не любят, но вначале уважают, потому что нуждаются. А потом гнетут, давят, притесняют, законодательно ограничивают... Они нас терпят, если им от нас становится хорошо. Но завидуют, когда становится хорошо нам! И здесь, из-за этих проблем давления и  долготерпения расцветают изобретательность и изворотливость, пока не вырывается из подсознания неожиданный ход, изобретение, предложение, приносящее пользу всем. Тогда наступают вновь равновесие и сосуществование. И так вся наша история, как морская волна: прилив и отлив, прилив и отлив. И вновь прилив... Выделяются из массы немногие. Конечно, есть и очень успешные, но отвечать за них, если они вытесняют местных, приходится всем. Нет, не может быть, чтобы не было выхода, чтобы у фашистов это получилось! А собственно, чего они от нас хотят? Денег? Для нас деньги вовсе не идеал. Идеал для нас — Бог! А деньги — только средство, когда нет других средств. Или когда нам не позволяли использовать другие средства к существованию, например, покупать землю для ведения сельского хозяйства. Таков путь почти двух тысяч лет изгнания.

Кон перебил себя. Берни просил по пути, если будет возможно, заглянуть в имение. Витцман давно собирался уехать из Германии, но до сих пор всё ещё здесь. Он, Бернд, не против, но всё же с имением надо решать. Пусть Симон присмотрится. Может быть, возьмёт на себя труд управляющего? У него, мол, организационного опыта достаточно. Здесь нужен всего-то надзор и учёт. Кон ухмыльнулся. Что ж, на обратном пути он заедет к Витцману. Еврею с евреем стоит поговорить в любом случае.


Лучшего места для встречи с коллегами и даже для деловой встречи, чем синагога, у евреев не существует. Поэтому в Обернкирхене Кон направился сразу туда. Как раз заканчивалась дневная молитва и можно было обговорить с людьми и своё пребывание, и новости. Ясно было, что его поселят в одной из комнат общинного центра при синагоге на Струллштрассе. Он всегда ночевал там. Это его устраивало. 

Весь вечер, лёжа в постели, он тяжело думал. С прекращением поставок  значительная часть его средств существования исчезает. На свой небольшой  магазин в Берлине больших надежд он не возлагал. Ему с двумя сёстрами многого не надо. Но есть ещё старшая сестра Берта. Она рьяная польская патриотка и свой Ястров, когда он предложил ей перебраться в Берлин, покидать не собиралась. Гордилась Пилсудским, который в 1926 году наконец даровал евреям гражданство. И что это за польское гражданство? Предложение  премьер-министра, а заодно и министра религий Казимежа Бартеля отменить ограничения для евреев в области экономики, культуры и религии так и не было осуществлено. Пилсудский отменил лишь царские дискриминационные законы против евреев. Но он всячески стремится избавиться от еврейского населения. Традиционного антисемитизма он не отменил, да и кто может это отменить? Декретом? К тому же налоговая политика разоряла еврейских торговцев и ремесленников. А это, в свою очередь, влияло на посредников. Властям были важны «свои» коммерсанты, «свои» кооперативы.  

У Берты трое детей, муж Луис. Как жить им дальше? Симон, вспоминая её, мысленно улыбнулся. Он называл Ястров по-немецки: Ястроу, а сестра сердилась. «Ястрове», — говорила она. 

Город этот то польский, то немецкий. Политика. Городок небольшой, но промышленный. Там всегда жили евреи. Есть там большая табачная фабрика, основанная евреем Саймоном, есть ещё много чего, а главное — ещё три важные для его семьи фабрики — по производству тканей, обувная и картонажная.  Ещё покойный Карл, муж Йеттки, имел деловые связи с картонажной фабрикой, а он, Кон — с тканями и обувью. Хороши польские товары и дёшевы. И что теперь будет с Бертой? Она в деле. А дети? Да, дети. У них, кажется, иная судьба. Старший сын Берты врач, и он уже в Аргентине, а Фрида, дочь Йеттки, нацелилась на Бразилию. Ей срочно нужны деньги.

Утром Кон проснулся с предночной установкой. Нужны деньги, и он должен их потребовать. 

Собрались в общинном центре. Пришли коммерсанты по текстилю Леопольд и Элиас Лионы. Приехал и штадтхагенский Элиас, владелец текстильного универмага «Элиас Лион». Немного позже подошли Филипп и Пауль Адлеры. Явился, видно, любопытства ради, и торговец лошадьми Мориц Шёнфельд. За ним явился Бендикс Штерн, которого друзья звали Бенно. Когда все расселись, Леопольд Лион, старейшина синагогальной общины, взял слово первым. Он похлопал Кона по плечу и начал с успокоительной фразы: 

— Можешь не сомневаться, Симон, ты был для нас хорошим, можно сказать, главным поставщиком, но оглянись вокруг!

— Что значит был, — возмутился Кон, — ты хочешь сказать, что вы расторгаете договор?

— Давай разберёмся, — Леопольд Лион достал и развернул бумаги...


          А тем временем, пока компаньоны и коллеги разбирались в синагоге с бумагами, в квартире местного лидера НСДАП стоматолога Эриха Буххольца проходило совещание.

— Хайль Гитлер, партайгеноссен! — войдя в гостиную, приветствовал членов своей партийной команды Буххольц

— Хайль Гитлер, геноссе Буххольц! — хором ответили своему лидеру сподвижники.  

Буххольц с симпатией обвёл взглядом ведущий отряд молодых и мотивированных товарищей: плетёнщика корзин Фридриха Мёллера, стеклодува Генриха Роуза, кожевника Вилли Каргера, торговца лесоматериалами Генриха Фогта, администратора Рудольфа Хофмайстера, торгового служащего Генриха Бура, его брата Альберта и доктора Шульце-Нолле

— Прошу садиться. 

Жена Буххольца внесла на подносе и поставила на стол кружки с пивом. Когда все устроились, Буххольц продолжил. 

— Нам оказано особое доверие партии. Вы помните октябрь 1934 года, когда из всех округов именно нам в Обернхкирхене была предоставлена честь проведения окружной партийной конференции. Наш великий фюрер питает особенную склонность к нашему региону, и мы всегда были с ним. Мы были с ним и в 1932 году, когда он выступал в Ганновере на Шютценплатц, и зимой 1933 года в Бёзингфельде. И хотя нас отделяло лишь двадцать километров, вы знаете, как нелегко было туда пробиться из-за блокады левых. Это была битва прорыва, так её и будут называть в истории, и мы были в её передовых рядах. Партайгеноссен, вы теперь ясно знаете, кто наш враг! Мы ведь не против рабочих. Против них наши доморощенные коммунисты, агенты Москвы.

— Это верно, — зашумели за столом. — Долой коммунистов!

— Фюрер объяснил нашему народу, что их партия, этот московский наёмник, не за рабочих борется, а за интересы международного еврейства. Еврейско-большевистская опасность — опасность не только для немцев, но и для всех свободолюбивых народов. — Буххольц открыл тетрадку с конспектом. 

— Я только вчера вернулся из Нюрнберга, где был на митинге. Послушайте, чему учит нас доктор Геббельс, и что мы обязаны беспрекословно принять: «Еврейство, признанный и разоблаченный носитель большевистской мировой революции, по существу представляет собой антисоциальный и паразитический элемент среди культурных народов. В большевизме оно нашло подходящую почву и может здесь процветать». 

Альберт Бур поднял руку, намереваясь что-то сказать. 

  Чего тебе, партайгеноссе Бур? — нетерпеливо спросил Буххольц.

— Я служил у одного еврея в магазине, Эрих, так хозяин до того ругал большевизм, что аж красным становился, как варёный рак. Слышать о нём ничего не желал. Вообще скажу вам, не дурак был. 

— Все евреи дураки, партайгеноссе Бур, — с чувством превосходства произнёс Буххольц. — Тебе, Альберт, недостаёт политической грамотности, как, впрочем, всем нам, — он полистал тетрадку и, остановившись на важной странице, прочитал: «Я всегда придерживался мнения, что есть разные расы: умные, очень умные, менее умные и совершенно неразумные. Я всегда считал наш немецкий народ очень умным, и я всегда считал еврейство самым неинтеллигентным, если не сказать, самым глупым в мире». Кто это сказал? Это сказал Адольф Гитлер. Хайль Гитлер, партайгеноссен!

— Хайль Гитлер! — со взволнованными лицами хором ответили присутствующие.

— А теперь думай, Альберт, — рассудительно продолжил Буххольц, — если всё мировое еврейство глупое, то может какая-нибудь его часть быть умной? 

— Логично, — согласился хор. Альберт Бур расстроенно крякнул и почесал затылок.

— Да кто такой, собственно, еврей? — запальчиво вступил до того молчавший доктор Шульце-Нолле.  Это враг мира, уничтожитель культур, паразит среди народов, сын хаоса, воплощение зла, фермент разложения, пластичный демон распада человечества!

— Браво, Александр! — воскликнул Фогт.

— Да нет, — скромно потупился Шульце-Нолле, — доктор Геббельс...

— Вернёмся к нашим делам, — Буххольц отложил тетрадку и смочил губы пивом. — Мы должны отчитаться за прошедший период. Давайте подведём некоторые итоги. И я должен, к сожалению, нелицеприятно указать сразу на наших товарищей. На некоторых из присутствующих. 

 — Да он врёт, этот сержант! — закричал с дивана Генрих Бур, догадавшись, куда гнёт шеф.

— Есть протокол сержанта полиции Эккардта, — сухо возразил Буххольц. — В нём сказано, что в ночь на воскресенье, 28 июля 1935 года, около 2 часов ночи в магазине Элиас Лион & Со были выбиты оконные рамы. Звон услышал не только сержант, но и торговец сигарами Беккер, который живёт через улицу и в это время не спал, а также семья Пипер в гостинице «Штадт Кассель».

— И что из этого? — возмутился по-бычьи наклонивший голову Каргер. 

— А то, Вилли! Сержант освещает фонарём дорогу, и что он, паршивец, видит? Он видит, как в два часа ночи не идут, а крадутся у ворот совершенно трезвые и уважаемые граждане города Генрих Фогт, Вилли Каргер и Генрих Бур. 

— Поймите, партайгеноссен! Мне наплевать на еврейские оконные рамы, как и на всех наших евреев. Но мне не наплевать на их имущество! А партия не потерпит дикие и неспланированные акции. Тогда, перед олимпийскими играми в Берлине, нам досталось сполна от зарубежных шавок. Международное еврейство не спит, не дремлет. Но я успокою вас. Это дело, Вилли,  я замял. Его закрыли за недостаточностью улик, — Буххольц хихикнул. — Оно над нами больше не висит. Но есть ещё два постыдных для партии события, и я обязан за них тоже отчитаться. 

Буххольц перевёл дух. Партийцы устроились поудобней на своих местах.

— Не партия, а мы и наша местная организация  порой теряет контроль над тем, кого мы принимаем в наши ряды. Я, — Буххольц перешёл на покаянный тон, — несу личную ответственность и принял меры к тому, чтобы этот факт не оставался для партии скрытым. И вы в своё время тоже справедливо возмущались. Я приведу вам мнение из доклада нашего уважаемого рейхсляйтера Ганса Франка о национал-социалистической расовой политике.

Буххольц вновь порылся в своей тетрадке.

 — Вот, слушайте: «Знаменитые Нюрнбергские законы гарантировали германский тип немцев как единственного представителя своей судьбы и творца власти этой империи на все времена. Еврей является представителем народа, совершенно чуждого расовой субстанции Германии. Он не мог и не может быть носителем или соавтором немецкой судьбы».  Это значит, — сделал вывод Буххольц, — что членом НСДАП может быть только ариец. Нет нечистых арийцев. Есть нечистые евреи и мишлинги5 разных степеней в том числе. 

— А разве не было известно, что Зеловски мишлинг? — уточнил тему, поняв, о ком речь и намёк,  Шульце-Нолле.

— Проблема в том, что этот молодой человек Готфрид Зеловски окрестился и женился на дочери обернкирхенского стеклодува Ахилла, — вступил в разговор Альберт Бур. — Он прихожанин лютеранской церкви, которая до сих пор не решила, стоит ли ей и как держать святые руки над её новообращенными, тем более крещёными евреями. Хотя  Прусский конфессиональный синод, собственно,  подтвердил святость крещения. 

— Но наша партия не церковь, Альберт, — заметил с усмешкой Шульце-Нолле.

— Согласен, Александр. Этот Зеловски служил начальником одной из производственных ячеек (НСБО) Национал-социалистической организации. Кроме того, он работал в офисе Германского трудового фронта— добавил, как бы извиняясь, Бур.

— А это противоречит «Закону о восстановлении профессионального чиновничества», по которому не может быть чиновником ни один человек, у кого хоть один прародитель был евреем, — подчеркнул Фогт.

— До чего же нагл этот Зеловски, — вновь возмутился Каргер, — знал, как проскользнуть в партийную организацию и тут же в НСБО  — черта, присущая этой расе.

— Мои слова, — Буххольц потянулся за газетой «Обернкирхенер Анцайгер», лежащей на полке буфета, и стал читать: «Еврейский юноша, Готфрид Зеловски, из-за наглости, присущей его расе, сумел проникнуть в партийную организацию, в НСБО. По моим инструкциям он был взят под стражу, и у него будет несколько месяцев подумать о своей наглости в концлагере», — закончил цитату Буххольц и, отложив газету, продолжил:

— В самом деле, Зеловски еврей, а то, что он крещён был только в 1930 году, скрыл. 

— А что мэр? — спросил Генрих Бур.

— Конечно, мэр Герцог не посмел мне противоречить, он арестовал его, — амбициозно заключил лидер местной группы НСДАП. 

Все, удовлетворённые, рассмеялись и застучали пустыми кружками. 

— Эй, женщина, пива! — крикнул Буххольц и продолжил. — Моя совесть не позволяла мне поступить иначе. Кроме того, руководство запросило  достоверные доказательства  арийского происхождения особенно государственных служащих. В августе Зеловски освободили, но я поставил ему условие Обернкирхен покинуть. 

— Ну, Эрих, ты спас партию от общественного возмущения, — подтвердил Шульце-Нолле, — насколько мне известно, он согласился, но просил оставить семью здесь, пока не подберёт квартиру.

— Да чёрт с ней, пусть остаётся, — выругался Буххольц, — наши стервы тоже должны почувствовать, что значит спать с жидом. Но у нас ещё одна проблема,  которую я обязан решить и закрыть. Я имею в виду этого психа Вольрата Марка. Мы не имеем права быть сентиментальными,  когда у каждого из нас есть свой еврей, — Буххольц слегка поперхнулся и, откашлявшись, продолжил. — Наш великий учёный и врач партайгеноссе Герхард Вагнер, я цитирую, учит нас: «Мы должны отказаться от осуждения нашего расового законодательства лишь потому, что оно может быть неудобным для отдельного человека. Мы также должны отказаться от отрицания наших расовых принципов из-за чьей-то индивидуальной судьбы».

— Этот доктор, — не называя имени, мрачно вступил Хофмайстер, — был моим преемником, руководителем нашей группы Стального шлема, ассоциации бывших фронтовиков. Вообще-то его уважали.

— Об этом и речь, Рудольф. У каждого из нас есть свой еврей, и с этим надо кончать, — подчеркнул Буххольц. — Да он, собственно, не наш. Он из Бад-Вильдунгена, где практиковал его отец, тоже Вольрад Марк. Странно. Впрочем, то были веймарские времена, и в этом городе почему-то одна из улиц носила его имя. Мне оттуда позвонили. Оказалось, папаша — еврейский полукровка первой степени. Само собой разумеется, улицу переименовали. Конечно, и мне пришлось принять меры в соответствии с законом. Еврей не может лечить ариев. Я шприц в руки ему не клал. Так вы поняли установку партии относительно «своих евреев»? На будущее...

          Буххольц уткнулся в тетрадку, что-то там высматривая. Но повестка дня была исчерпана.  Поговорили ещё с полчаса, попили пива и, довольные собой, разошлись.


Мишлинг — одно из расистских определений людей в гитлеровской Германии частично еврейского происхождения.




Продолжение следует
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
Свидетельство о публикации № 18433 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...

  • © Феликс Фельдман :
  • Проза
  • Читателей: 31
  • Комментариев: 2
  • 2021-02-18

Стихи.Про
Симон Кон едет поездом в Шаумбург-Липпе, чтобы встретиться со своими партнёрами по торговле. По дороге он рассуждает о судьбе еврейского народа. В городе Обернкирхене предстоит тяжёлый разговор. Партнёры отказываются от поставок, так как над ними нависает банкротство. В это же время у нацистского лидера города проходит собрание, где обсуждаются вопросы бойкота и отрабатывается тактика в отношении местного еврейского населения.
Краткое описание и ключевые слова для: Юбилей. Глава пятая

Проголосуйте за: Юбилей. Глава пятая


    Произведения по теме:
  • Юбилей. Глава четвёртая
  • Симон Кон пытается найти выход из безвыходного положения и спасти своё дело от нацистского бойкота. Он излагает приятелю свои планы по спасению и ищет у него одобрения.
  • Юбилей. Глава вторая
  • Один из героев повести, Бернхард Краузе, пытается решить свои материальные проблемы в связи с эмиграцией арендатора его имения. Он обсуждает ситуацию с матерью, фактической владетельницы имения, и
  • Юбилей
  • Международному дню памяти жертв Холокоста посвящается. Художественно-документальная повесть о событиях в нацистской Германии и современности.

  • Михаил Перченко Автор offline 21-02-2021
Феликс, вы делаете большое дело и делаете со знанием этого дела. Гнойный процесс назревания Холокоста под вашим пером обретает бытовую зловещую зримость. Этот кровавый позор на совести человечества необходимо препарировать, под микроскопом, и не допустить, чтобы он вырвался снова страшней и губительней, чем пандемии ковида, чумы, испанки и других болезней человеческого слаборазвитого общества. Страшней болезни коллективного помешательства с озверением, высвобождением всего самого отвратительного из глубин помрачённого подсознания, метастазы которого живы и повсеместно рвутся сожрать остатки совести человекоподобных зверей. Этой теме, как и теме борьбы за отмену всех войн и достижения мира во всём Мире стоит посвятить весь свой ум. энергию, совесть и талант.
  • Феликс Николаевич Фельдман Автор offline 21-02-2021
Спасибо, Миша! Вы хорошо написали. К сожалению, люди не могут понять, что Холокост, как и всякий другой геноцид -- это не только вечная боль и трагедия пострадавших, а страшная язва всего человечества. Геноцид -- последняя фаза озверения, которую привнесли в природу не животные, а люди. Выбраться из этой ямы человечество сможет лишь тогда, когда осознает эту вину как свою коллективную, а не только вину непосредственных преступников.
 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail: