— Вы помните, я вам рассказывала о проекте «Шаумбургский мир»? — спросила друзей Лидия Эрдман при их встрече в мензе11 Технического университета на Харденбергштрассе. Ребята сидели за большим столом и, конечно, никак не могли обойтись без картошки фри и чипсов.
— Что-то новое? — спросил Тим, уплетая картошку, и подтвердил. — Да, это было в «Зелёной лампе» месяца три назад.
— Мой любимый и неутомимый папочка! — произнесла Лидия и сделала паузу, чтобы привлечь внимание. — Он недавно вернулся из командировки, был в провинции Шаумбург. Я рассказала ему про наши дела, а он поинтересовался у местного начальства, помнят ли там своих бывших еврейских граждан.
— И что, помнят? — скептически скривился Давид.
— Да в том-то и дело, что однозначно ответить было бы трудно. Официально, конечно, да, — ответила Лидия. Она потянулась за чипсами. — Они закладывают кубоиды, есть специальная программа.
— О! — удивился Никлас, — значит, там Демниг. А нельзя ли конкретней? Мы бы осветили событие в нашей газете.
— Чтобы конкретней, надо быть там, — ответила Лидия, — и не наскоком. По папиному настроению я поняла, что не всё так просто.
— Послушайте, давайте попросим Влада! — предложил Давид. — Он едет в ту сторону, у него какой-то приватный концерт, халтурка, и он заедет к родителям в Лауэнау на несколько дней. Это местечко в западной части провинции Шаумбург.
— Идея хорошая, — отозвался Никлас, — а ты сможешь поручить ему собрать материал от нашей инициативной группы?
Все одобрительно загалдели, поддерживая предложение. На этом и постановили.
Через несколько дней Никлас позвонил Давиду Сандлеру и попросил его о встрече. Он сказал, что хочет поделиться с ним кое-чем доверительным. Большой тайной это не оказалось. Он объяснил, что Шаумбург его интересует в связи с закладкой камней преткновения у дома на Заарштрассе 8.
— Понимаешь, Давид, — сказал он при встрече, — при закладке памятных кубоидов мы обязательно проводим архивные исследования относительно упоминаемых лиц. Да ты теперь это прекрасно знаешь. Помимо основных данных о погибшем, мне стало известно следующее: Симон Кон имел тесные связи с евреями-предпринимателями графства Шаумбург, то есть теперешней провинции Шаумбург. А жили Коны как раз в той квартире, в которой обитало, мне кажется, не одно поколение предков Тима и Кристины.
— Не совсем так, — возразил Давид. — Они жили в этой квартире, а потом, поскольку им стало в ней тесно, они перебрались в квартиру напротив. Та побольше. Тем более, отец ребят Маркус Шмидт — практикующий врач-уролог и известный учёный. Для теоретической работы ему нужен кабинет. Мне обо всём этом Лидхен рассказала. Она ведь подружка Кристины.
— Пусть так. Ты обратил внимание, как взволновались оба, когда я назвал данные о смерти Конов в Терезиенштадте? Моё чутьё историка подсказывает, что здесь какая-то тайна. Уверен, они захотят знать основательнее, поэтому настрой Вайсмана. Пусть он побольше соберёт данных о судьбах этих людей и их контактах с семьёй Конов.
— Окей, Ники! — согласился Давид. — Влад немного с ленцой на эти дела, как всякий музыкант, но я поговорю с ним и постараюсь убедить.
Перед Рождеством Влад Вайсман действительно отправился к родителям в Лауэнау. Мать обрадовалась, что может подкормить своё дитя, а то живёт там, поди, на одних гамбургерах; любознательный отец расспрашивал о Берлине, о жизни еврейской общины, об эмиграции. Для молодого Влада проблема эмиграции была растворившейся тенью прошлого. Молодёжь, особенно успешная в освоении языка, интегрируется легко и быстро. Отец же переживал по поводу разных критических высказываний относительно старшего поколения. Вот и в этот раз Влад стал поддразнивать родителей «колбасной эмиграцией». Старший Вайсман возражал:
— Для нас с мамой, сынок, вопрос нашей эмиграции — вопрос принципиальный, вопрос жизни в стране Холокоста, а не жизнь в богатой стране. Мы с тобой об этом никогда не говорили. Отчасти потому, что ты был мал. Но нам это не безразлично. Да, нашу волну эмиграции, начавшуюся в девяностых годах, недоброжелатели, в том числе и еврейские, называют «колбасной». Мол, воспользовались моментом и отправились не на историческую родину, а ради сытной жизни в страну убийц евреев.
— А разве не так? — Влад, слегка смутившись, почесал нос.
— Ну хорошо. Пусть будет для кого-то так. Вообще любая эмиграция — это стремление найти условия благополучной жизни взамен жизни неблагополучной. Для себя и особенно для детей! Почему каждый еврей обязан быть идейным сионистом? Большинство простых людей с идеологией вообще ничего общего не имеют.
— А вы с мамой? — упорствовал младший Вайсман. — Вы увезли меня с родины, пусть и не с исторической. Почему бы не включиться там в строительство развитого капитализма?
— Да-да! Строительство развитого капитализма в Житомире, откуда ты родом.
Ты никогда не читал еврейских газет двадцатых годов прошлого столетия? Не было номера, в котором бы не сообщалось о зверских убийствах целых еврейских семей, изнасилованиях еврейских женщин и девочек. Поджогов еврейских халуп. Грабежи — это уже мелкие издержки национального пробуждения в Украине. Про государственный антисемитизм в СССР доказывать тебе, надеюсь, не надо? Если в нашей судьбе всё трагически повторяется, то не всё ли мне равно, где прожить паузу между двумя погромами «безродным космополитом», — недовольно высказался отец. — Не пророк. В то время я не видел никакой перспективы в Украине перестать быть «безродным космополитом». Кроме того, прежде чем принять решение, я изучил всё возможное о современной Германии. Я ведь знаю немецкий язык, тебе это известно. У меня есть надежда, что в настоящей выстраданной демократии граждане перестают быть «безродными» вне зависимости от религии. Мы с мамой оба музыканты, европейцы, и мы нашли своё скромное место. Живём не в столице. Преподаём. Даём концерты. Нас уважают. У нас есть и немецкие друзья. А как ты, сынок?
— Всё в порядке, папа. Извини!
До воскресенья 25 декабря у Влада была целая неделя, чтобы выполнить поручение «соколов» и вернуться поездом в Берлин, используя дешёвый билет выходного дня на пять попутных персон.
Вайсман связался с руководителем инициативной группы Обернкирхена Вильфридом Бартельсом. Этот стройный красивый мужчина средних лет, с густой шевелюрой поседевших волос, оказался исключительно активным и заинтересованным лицом. Он рассказал Вайсману, что его мать дружила с женой Пауля Адлера, была в курсе всех знакомств и об имени Симона Кона тоже слыхала.
— Я могу порекомендовать вам консультантом мою внучку Луизу Геринг. К сожалению, четыре года назад умер большой знаток истории города Рольф Бернд де Гроот. Ему в соавторстве принадлежит книга «Еврейская жизнь в провинции», как раз на интересующую вас тему, — сказал Бартельс. — Но у Луизы тоже немало материалов, и она принимает участие в закладке камней преткновения.
— Спасибо, — радостно поблагодарил Вайсман.
—Только в Обернкирхене мы заложили 34 кубоида. Каждый из них — особая судьба. Нам повезло. Архив города очень хорошо сохранился. Луиза вам поможет, — закончил Бартельс.
Дальше нетрудно было просчитать, с каким кругом людей мог иметь деловые связи Кон. Хорошего в их судьбах было мало.
Разговор с отцом запал в душу парня, и его поиски приобрели чёткий смысл. Насколько созрела демократия в этой стране? На каком уровне нравственное сознание населения?
— Разве все люди... — стал размышлять Влад. — Нет, неправильно, — прервал он себя. — Надо иначе. Достаточно ли прочно влияние в ней таких людей, как Бартельс? — уточнил он свою мысль.
Отец рассказал, что в 2015 году, 9 января, даже в таком небольшом селении, как Лауэнау, был утверждён проект неутомимого Гунтера Демнига на пять мемориальных камней жертвам Холокоста. Целую неделю с 26 января проводили несколько мероприятий: закладку камней, выступления, выставку, лекции. Очень современной, сказал отец, оказалась лекция на тему «Третий рейх вчера — правый экстремизм сегодня». Докладчик напрямую поставил вопрос: являются ли для людей преступления во время нацистского режима событием вчерашнего дня, или для нас важно хранить память об этом.
— Что ж, — подумал Вайсман, — если учесть, что даже в восьмидесятые годы еврейское кладбище несколько раз подвергалось вандализму, то не всё до конца продумано, пережито и усвоено. Странное, но, с другой стороны, характерное явление в поведении вандалов. Они в открытую действовать не решались. Различали добро и зло. Значит, и свои действия как зло — потому и прятали ненависть. В нацистские времена не различали. Зло принимали за добро. И в Обернкирхене, как признался Бартельс, кладбище несколько раз подвергалось осквернению, но в 2006 году всё же восстановили более ста сохранившихся могил. И в Ринтельне в конце шестидесятых измазали свастикой двадцать пять гробниц.
— Бартельс привел в пример очень интересные факты, — вспомнил Вайсман. — Когда историк Томас Вайсбарт опубликовал в прессе планы закладки камней преткновения, на счёт проекта со всех сторон посыпались деньги от простых граждан. Люди перенимали стоимость одного или двух кубоидов по 120 евро каждый. Было даже частное пожертвование в 1000 евро. Собирали деньги студенты. Город выделил 30 евро на каждый камень, а исследовано было уже 40 судеб.
Бартельс даже показал газетные вырезки, и Влад мог в этом убедиться. Учитель истории Клаус Майвальд в своё время с удовлетворением говорил: «Наши города Ринтельн, Штадтхаген, Обернкирхен, Бад-Нендорф, Бад-Айльзен, Лауэнау, Роденберг, Бекедорф помнят!» Он имел в виду явление, которое обозначилось последнее время в Германии как культура памяти. Майвальд писал: «То, что началось как пилотный проект в Бюккебурге в 2005 году, теперь стало неотъемлемой частью особой памяти в районе Шаумбург».
Да! Память может быть особой, и особенности эти могут проявляться в различных формах.
Очевидцы тех событий уходят из жизни. Инициативная группа из Бад-Нендорфа перекликается с Майвальдом: «Мы не можем исправить положение, но это наш небольшой вклад в возвращение достоинства еврейским гражданам Бад-Нендорфа, которые стали жертвами нацистского режима в результате изгнания и истребления».
— Что-то всё же смущает в этой культуре памяти, — думал Влад Вайсман. —Хорошо бы иметь здесь рядом Давида, тот разбирается в таких вопросах лучше. Бартельс говорит, что мероприятия в память о погибших и пострадавших происходят при участии большого количества людей и даже присутствии гостей из-за рубежа. Утверждают это и другие инициаторы. Но фотографии свидетельствуют об участии всего 25-35 человек при многотысячном населении городов! Причём присутствуют преимущество молодые люди. Считает ли остальная часть населения действия нацистов преступлением? Или большинство предпочитает больше не думать об этом? В семидесятые годы ещё живы и процветают те, кто преследовал, издевался и грабил. Только в октябре 1989 года городской совет решился пригласить своих бывших граждан, выживших евреев, посетить Обернкирхен.
Через пару дней Влад встретился с Луизой. Девушка ему понравилась. Они побеседовали, она передала ему копии документов, и он погрузился в их изучение. Перед его глазами постепенно разворачивалась картина драмы тех, кому чудом удалось спастись, и трагедии тех, кому с чудом не повезло. Влад попытался настроить себя на визуальное восприятие событий, но в сознании не умещалось поведение насильников...
Штурмбаннфюрер СС Шульце-Нолле продолжает жить в доме Бенно Штерна и ведёт стоматологическую практику вплоть до ухода на пенсию. В том доме, который он в 1939 году «аризировал», то есть, по сути, незаконно приобрёл. Наследники недвижимости, выиграв процесс, в 1955 году дом продают. Он же, бывший эсэсовец, но в душе по-прежнему нацист с дурной репутацией, освобождает дом лишь в 1960 году. И, похоже, находит понимание среди части населения города.
Причина, по которой эти люди позволяют себе такое поведение, — прекращение уже в марте 1948 года всяких разбирательств по денацификации. 95 процентов проверенных членов НСДАП в Обернкирхене по определению властей уже не нацисты, а «сочувствующие». Поэтому и Эрих Буххольц, бывший лидер местной группы нацистов, может, не боясь оглянуться на прошлое, утверждать, что он отрёкся от режима в 1939 году; а сотрудник службы безопасности Генрих Фогт, который воровски крался и разбивал витрины еврейских универмагов и гнобил социал-демократов, пытался доказать своё благородство тем, что без боя, с белым флагом в руках сдал, будучи мэром, ключи города американцам.
С удивлением знакомится Влад Вайсман и с таким понятием, как «загрязнитель гнезда». Фолькер Энгелькинг, ученик 10 класса средней школы, в 1963 году пишет сочинение «Преследование евреев в Обернкирхене с 1933 по 1938 год». Архивы города в полном порядке и, благодаря помощи своего учителя Герберта Церсена, парень высвечивает погромную деятельность активных членов отряда Обернкирхена СС 3/17 и аналогичную деятельность отрядов в Заксенхагене, Роденберге и Хессиш-Ольдендорфе. Поднимается громкий крик. Затрагивающий неудобные проблемы быстро становится в общественном мнении нарушителем спокойствия, загрязнителем гнезда.
Ещё в семидесятом году местная земельная газета не могла скрыть
удовлетворения, сообщая о сносе бывшего еврейского общинного центра под заголовком «Теперь синагога тоже исчезнет». При этом высказывается допущение об очень хорошем восприятии населением решения городского совета. Понятно. Если оставить здание как памятник архитектуры, то оно постоянно будет теребить память, напоминая о последнем убежище еврейских граждан перед депортацией, об их преследованиях и смерти. Зато снос здания заставит исчезнуть и воспоминания о злодеяниях.
Отец говорит, — задумался Влад, — «пауза». В самом деле? Мы живём лишь в полосе паузы? Так как же назвать то, что существовало до неё? И что будет после неё, если это только пауза? Стоит ли здесь оставаться и рожать детей? Не лучше было бы вернуться на историческую родину с таким трудом восстанавливаемую?
Он ищет встреч с людьми из инициативной группы Бартельса и, побеседовав, наконец выясняет: из трёх коренных семей Обернкирхена, с которыми был связан или сотрудничал Симон Кон, особенно пострадали Лионы. Погиб его родственник Альфред Кон, депортированный 27 октября 1941 года через Дюссельдорф в Лодзь вместе с женой Эльзбет Лион. Погибли Паула Лион с мужем Карлом Бернштайном, депортированные из Берлина в Ригу 18 августа 1942 года. Погибли Берта Лион с мужем Леопольдом Лейзером, депортированные из Кёльна в Ригу 7 декабря 1941 года, а также брат Берты Элиас Лион, владелец универмага «Элиас Лион», депортированный 30 марта 1942 года в варшавское гетто. Погибла знакомая Альфреда Кона — они жили оба в Эссене — Хелене Лион, депортированная вместе с ним. Из Шёнфельдов из-за неожиданных обстоятельств трагична гибель и Макса с женой Фридой и дочерью Лидией, депортированных в Ригу из Билефельда 13 декабря 1941 года. Возможно, Кон знал о гибели некоторых. Как эти события побудили его принять хоть какие-то меры самозащиты и спасения?
Теперь Влад Вайсман хочет знать больше.
Макс Шёнфельд торопился поспеть за братом Мартином. Пропагандой, будто евреи необходимы Рейху как строители на оккупированных территориях, его уже не обмануть. У него есть разрешение на въезд в Соединённые штаты и гарантия судоходной компании. Загружается мебельный фургон. Отправление в сентябре 1939 года. Но необходимо оплатить 1000 рейхсмарок за эмиграцию и 1400 за транспортировку и хранение, причём в иностранной валюте. Это для него возможно только после продажи недвижимости. Наконец находится единственный покупатель, торговец тряпьём, активный участник разгрома синагоги, Карл Гёман. Но покупатель хитрит и требует отремонтировать крышу конюшни, чтобы сбавить и без того низкую цену. Время катастрофически тает, и корабль уходит без семьи Шёнфельд. Из-за нападения Германии на Польшу и начала войны ждать следующего корабля бесполезно. Им ещё разрешают жить в трёх комнатах их бывшего дома, что обусловлено контрактом, но через три месяца они и их семнадцатилетняя дочь должны покинуть жильё. Дом должен быть «обезевреен». Теперь Шёнфельды размещены в «еврейском» доме торговца скотом Лёвенштайна в Штайнбергене с его четырьмя домочадцами, доме, основательно пострадавшем от ноябрьского погрома. Власти утрамбовывают этот «еврейский» дом ещё двумя еврейскими семьями: семьёй Зондермана с женой и семьёй вдовы Берты Дублон с двумя дочерьми. Некоторые окна всё ещё разбиты, другие заколочены, в доме неуютно и холодно.
Вскоре семью Шёнфельд и Берту Дублон предупреждают о предстоящей эвакуации на восток. Они должны заполнить декларацию имущества на восьми страницах. Для этого даётся два дня. Разрешается взять с собой 50 кг ручной клади. Список включал матрасы, шерстяные одеяла, обогреватели для жилья, инструменты, кастрюли и средства для мытья посуды. Этот перечень создавал впечатление заботливого участия властей об устройстве на новом месте. В действительности люди больше никогда не видели своих отдельно загруженных вещей. Что касается денег и ценностей, их необходимо было немедленно сдать. (Относительно золотых зубов — вырвут потом.)
В сопровождении двух полицейских Макс Шёнфельд с женой Фридой и дочерью Лидией идут к остановке Штайнбергер железной дороги Ринтельн-Штадтхаген и далее едут через Бад Айльзен в Бюккебург.
Вайсману показали копию архивного документа о депортированных 13 декабря 1941 г. В нём чётко обозначены номер, фамилия и имя, дата и место рождения, последний адрес, откуда вытребован депортируемый. Соответственно под номерами 381, 382, 383, 384, 385 стояли имена Берты Дублон, урождённой Леезер, её дочери Лоры Дублон, Фриды Шёнфельд, урождённой Херцберг, Лидии Шёнфельд и Макса Шёнфельда. Последнее место проживания перед депортацией — Штайнберген, Дорфштрассе 56. Всё указано по-немецки основательно.
Теперь настала очередь непосредственных партнёров Симона Кона: семей Элиаса Лиона и Бендикса Штерна. Эти пока живут в еврейском общинном центре и вынуждены освободить свои жилища ариям. Чтобы легче было наблюдать за их перемещениями, отобрав паспорта, им вручают лоскутки ткани со звездой Давида. Однако этого мало. Чтобы облегчить сбор разбросанных по стране евреев, предписано концентрировать их пребывание по первому месту жительства. Поэтому дочери Элиаса Рут и Эдит, которые работали во Франкфурте-на-Майне в израилитской больнице на Гагернштрассе 36, обязаны приехать в Обернкирхен и зарегистрироваться для дальнейших акций. После этого молодые женщины возвращаются на рабочую неделю уже в Ганновер, в местную израилитскую больницу. Впрочем, эта больница также превращена в «еврейский дом». Но там ещё продолжают лечить.
Между тем гестапо требует от районных администраторов пронумеровать тех людей, которые должны быть эвакуированы и перемещены на восток.
Когда Макс Шёнфельд попрощался перед депортацией с земляками, все десять обитателей, оставшихся в «еврейском доме» на Штруллштрасе 84, пребывали ещё в полном неведении о своей дальнейшей судьбе. В январе 1942 года они получают уведомление о дате отъезда. Окружной администратор вызывает Рут и Эдит Лион из Ганновера в Обернкирхен. Но что-то не срабатывает в отлаженном механизме. Германия ведёт войну против СССР. Эвакуация, как именуют депортацию нацисты, откладывается. Накопительные мощности концентрационных лагерей на востоке пока исчерпаны. Эдит и Рут возвращают в больницу Ганновера-Нордштадта, и они должны находиться там постоянно, чтобы приехать в Обернкирхен по первому вызову.
В семье Штернов драма. Готовится мюнстерский траспорт из административных районов Ганновера и Хильдесхайма для перевозки более
1 000 евреев в оккупированную Польшу. Среди прочих депортируемых вдова Роза Штайнберг, урожденная Штерн. Она готовиться, собирая чемоданы. С сестрой Бенно в транспорт, запланированный на 28 марта 1942 года, отрывают от родителей тринадцатилетнюю черноглазую обаятельную дочь Ханнелору.
Машина гестапо останавливается в Струлле в ночь с пятницы на субботу 27 февраля. Но опять в административной машине произошёл сбой, и добрый ангел распахнул свои крылья над ребёнком. 23 марта она вновь стоит перед дверью родителей. Гестапо отсортировало её перед транспортировкой и вернуло в Обернкирхен.
Семья Элиоса Лиона в отчаянии. Они пытаются через красный крест связаться теперь уже с заграничными родственниками с просьбой о помощи. Но время упущено. Сам Эли тяжело болен, у него высокое давление. Матери Фанни 87 лет, и она в состоянии только лежать и сидеть. Их здоровье мало интересует администрацию города. Поступает распоряжение подготовиться Лионам к субботнему утру 28 марта 1942 года. Автобус фирмы Вейланда заберет их прямо из синагоги. В четверть девятого автобус стоит на улице у входной двери. Элиас, Анна, Рут и Эдит Лионы прощаются с Фанни Лион и Обернкирхеном. 9 мая Фанни умрёт на руках у Штернов. В апреле поступает новое распоряжение: пометить двери синагоги большой белой шестиконечной звездой.
На сборном пункте у Эли произошёл инсульт. Жить ему остаётся два дня, и умереть он хочет в Обернкирхене. В 10 часов утра 1 июня 1942 года его не стало. Эли возвращается домой, но в последний раз. Через парадную дверь синагоги с белой звездой Давида небольшая свита из жены Анны, дочери Эдит, Бенно, Люси и Ханнелоры Штерн везёт последнего покойника на кладбище в Ринтельне. Местное было закрыто. Уже и кладбище стало для евреев дефицитом.
В понедельник утром, 20 июля 1942 года в приемный лагерь Ганновера-Алема доставляют Бенно, Люси и Ханнелору Штерн. Чисто случайно они встречают там Анну Лион и едва успевают поговорить и попрощаться. Анну с дочерьми увозят на центральный вокзал Ганновера. Гестапо берётся за Штернов. Для этой семьи всё развивается стремительно: сверка данных, укладка в корзину бумаг и ценностей, тщательный осмотр тел. Затем поезд VI/2 из Гамбурга насильно увозит семью Штернов и 800 других евреев из северной Германии в Терезиенштадт. На этой же неделе транспортный поезд VIII/1 так же привозит в Терезиенштадт Анну, Эдит и Рут Лион вместе с 779 евреями из административного округа Ганновера. Все они погибли. Выжила только Ханнелора, освобождённая английской армией из лагеря Берген-Бельзен. Шестнадцатилетняя девушка весила к этому времени 25 килограмм.
Вайсман потрясён. Несмотря на то, что депортируемых везли вроде бы в нормальных пассажирских вагонах — разумеется, третьего класса — всё это было только декорацией для глаз местного населения. В купе набивали по 8 – 10 человек, на каждые 12 человек приходился обязательный надсмотрщик. Часто дорога была очень длинной. Например, по дороге на Ригу поезд проходил через 16 крупных станций. Как вспоминал один из выживших пассажиров этого рейса: «Все время (три-четыре дня) пока мы были в пути, не было ни еды, ни питья. В Скивотаве (пригородная грузовая станция Риги) эсэсовцы выгнали нас из вагонов тяжелыми палками и железными прутьями». Они избивали измученных людей, чтобы дальше те двигались к лагерю пешком.
Немецкая государственная полиция стремилась держать эти акции в секрете. Но при транспортировке такого большого количества людей это, естественно, не удавалось. То есть население о депортациях знало. И каково было его настроение? Оказывается, большинство людей акции одобряло. Многие — а несчастные жертвы это слышали — вслух выражали благодарность фюреру за то, что он избавил их от чумы еврейской крови. Вместе с тем население, не догадываясь об уловках гестапо, было возмущено тем, что евреям были предоставлены хорошо оборудованные городские автобусы для перевозки их на вокзал.
— Не хотели бы поменяться местами? — зло подумал Влад Вайсман, узнав об этом. Даже и те, кто не одобрял акции, нашли для себя удобный способ: делать вид, что ничего не замечаешь.
В Вайсмане пробуждалась решимость борца. Нет, отец не прав! Это больше не повторится, и наше поколение готово бороться. Зло не является неизбежностью.
Как же они юродствовали, врали, предавая друг друга, как оправдывались на Нюрнбергсом процессе!
Главком военно-морского флота, гросс-адмирал Эрих Редер: «Немецкий народ был освобожден от самого серьезного обвинения в том, что он знал или даже участвовал в убийстве миллионов евреев и других людей». Так ли это?
Гауляйтер Франконии, идеолог расизма, главный редактор антисемитского «Дер Штюрмер» Юлиус Штрайхер: «Массовые убийства были личным решением фюрера отомстить за неблагоприятный ход войны... Я осуждаю проводимые массовые убийства, как их отвергает любой порядочный немец». Его личную «порядочность» презирали даже нацистские бонзы.
Один из главных идеологов нацизма, уполномоченный Гитлера по контролю за общим духовным и мировоззренческим воспитанием членов НСДАП Альфред Розенберг: «Моя совесть полностью свободна от вины соучастия в геноциде... Еврейский вопрос должен был быть решен путем создания прав меньшинств, эмиграции или расселения евреев на национальной территории. Я приветствую международное запрещение геноцида».
Начальник Главного управления имперской безопасности СС, генерал Эрнст Кальтенбруннер: «Меня обманули по еврейскому вопросу... Я никогда не одобрял и не мирился с биологическим уничтожением еврейства... Антисемитизм Гитлера был варварством... Я не участвовал в этом...»
Председатель Рейхстага, Рейхсминистр авиации Герман Геринг: «Хотя я был вторым человеком в Рейхе, я ничего не знал о многих преступлениях. Я осуждаю ужасные массовые убийства... Я никогда не приказывал кого-либо убивать... Я никогда не приказывал Гейдриху убивать евреев».
Это было на судебном процессе. А до него?!
Начальник партийной канцелярии НСДАП, личный секретарь Гитлера Мартин Борман из заключительного обвинения: «Борман усердно трудился в преследовании евреев и, среди прочего, заявил в приказе от 9 октября 1942 года, что окончательное уничтожение евреев в Великой Германии больше не может происходить посредством эмиграции, а только с применением безжалостного насилия в специальных лагерях на Востоке».
— Да, я чувствую и вижу — моё поколение — политическое поколение! — заключил для себя Влад Вайсман. — А «соколы» получат и мою скрипку.
11 менза (лат. Mensa — стол. Mensa academica «университетский обеденный стол») — студенческая столовая.
Странный дневник
Продолжение следует
