Любовь... Самоотверженная. Лишённая эгоизма. Возвышенная. Чистая. Бескорыстная. Было над чем поразмыслить...
Глава 3
– Использовать себя в качестве домработницы не позволю…
– Учись, Таня! Снова пол в общем коридоре не так вымыла... Пыль не везде вытерла. Под нашим ковриком плохо подмела...– бурчала чья-то будущая свекровь.
Она училась, но... сначала в четвёртом, потом пятом и шестом классах обеих школ – общеобразовательной и музыкальной. Становилось всё сложнее управляться с делами. Голова шла кругом. Правда, случались дни, когда в музыкальную собиралась суетливо, поспешно. В портфель — общая тетрадь с конспектами. Не забыть бы ручку! Достаточно ли в ней чернил, чтобы писать конспекты? Надо побыстрее отгладить складки на форме, пришить свежие белоснежные воротничок и манжеты. Как же нравится девчонке школьный повседневный фартук с рюшами и карманом на груди!
Неблизкий путь в полчаса преодолевался на крыльях нетерпения: побыстрее увидеть бы за детской библиотекой небольшой коттедж здания, утопающего в кустах сирени, с окнами, различными по величине. Маленькими – в классах для индивидуальных занятий, огромными – в больших аудиториях и зале, где на сцене возвышался рояль. Ах, как же притягивал он своим полированным крылом в коричневато-золотистых переливах!
В тёмном коридоре, глухо звучащем то неумелым скрипом струн, то раскатами спотыкающихся гамм, – огромный лист расписания. Взгляд Татки скользит по строкам:
– Муз. литература, аудитория номер четыре.
Она всегда торопилась занять место за одной из последних парт у стены: ну нравится ей наблюдать с точки, не очень контролируемой другими, как развиваются события полуторачасового урока…
Хозяйкой таких музыкальных посиделок являлась в необычном облачении имени и одежды Аида Михайловна. Не женщина, а пирожное безе. Внешне очень серенькая. Невыразительное лицо только что и украшали очки в тонкой золотистой оправе. Не бросались в глаза и русые кудряшки поредевших волос. Некая грузность в бело-розовых балахонах… Небольшой рост...
И вот она садилась к роялю... Девочка начинала зреть сказочную птицу, чьи крылья в шифоне светлого оперения взлетали над клавиатурой. Звуки колдовали, очаровывали... Во время пауз работал голос. Неторопливой волной он накатывал на песчаный берег жизни композиторов, а потом отступал в прохладу вечности их шедевров. Сказка просыпалась. Жила... Обитала в реалиях, в муках творчества, в манящей любви к музам... И снова пальцы чаровницы касались клавиш. Рояль в чёрном фраке отвечал Аиде взаимностью чувств... Однажды она запела, аккомпанируя голосу мифической сирены, который то призывал, то умолял, потом вдруг взлетал в заоблачную высь в отчаянии какого-то настойчивого желания...
Душу Татки ослепило странное чувство, а тело на кресте медленно распинали неведомые силы... Горло перехватил спазм... На глаза навернулись слёзы. Обдало сначала жаром, а потом вдруг колючие ежата кувырком прокатились по спине.
– Что это? Почему со мной так происходит? А как другие? Украдкой бы приобщиться к созерцанию окружающего реализма! Нет! Романтизма! – с последней парты «рисовала» она.
Анечка, девочка постарше, на глазах наливающаяся женской спелостью, сияла звёздами любви к сидящему у распахнутого настежь окна Эдику. Что о нём сказать? Принц из сказки «Три орешка для Золушки»! К тому же ещё и талантище! Самый перспективный в немногочисленной группе мальчиков, среди которых порхали две барышни: одна – влюбленная голубка, а другая – нескладный подросток, которую в тот период тянуло и вытягивало вверх по всем параметрам.
Пацаны такого же неприглядного возраста, отстранившись от рогаток, запуска бумажных самолетиков, приставания к школьному коту, приоткрыли свои рты. Их взмокшие во время перемены чубчики смешно топорщились. Шла никем не объявленная игра в «замри» Ах! Какие милые дурачки!
– Сергей Рахманинов. «Вокализ», – поставила точку в немом вопросе Аида Михайловна.
Класс молчал, приводя себя в чувства после музыкального потрясения. Только рыжий Тошка, зимней шапкой свернувшись на просторах белого подоконника, дремал в спокойном блаженстве ожидания двух сырых котлет. Ровно в двенадцать ими наградит мурлыку Аида. Тогда она по-детски станет восхищаться и захлопает маленькими ладонями:
– Ах, какой розовый язычок! Ах, какие усищи!
Тошка, конечно, ей позволит себя погладить. И вот пальцы странной женщины начнут нежно перебирать тигровые струны на арфе спины котофея. Он замурлычет звуками своего романса...
– Какие необычные чувства испытывает эта одинокая дама! – в подобные минуты Татку посещали мысли, застигнутые врасплох и нежностью, и жалостью, и восхищением. – Такую любить обыкновенному грубоватому мужчине невозможно... Нереально!
*******
Лёгкий ветерок с музыкальным ароматом весны проталкивал в окна ветви густо цветущей сирени... В один из таких дней Аида Михайловна повела своих любимцев смотреть фильм «Чайковский». Новый. Цветной. Широкоформатный. В двух сериях.
И снова девчонка испытала физически ощутимое состояние, когда мозг только анализировал, задавая вопросы:
– Это ЛЮБОВЬ? К кому? Не к Эдику... Нет, не к Ромке... И не Витюше.
Во время киносеанса к себе её привлек седовласый большой ребёнок со взрослым именем Пётр Ильич. Обнял, как когда-то Светлана, охапкой... И в тех объятьях она ощутила защищённость и понимание. Конечно же, разум отдавал отчёт, что образ тот киношный, созданный гением дивного актера.
– Почему же в душе поёт «Вокализ» голосом взрослой женщины? Почему же МОЯ любовь такая дивно прекрасная, но... нестандартная. Воспринимается через призму очей потрясающей Надежды Филаретовны фон Мекк? – всё задавала себе вопросы Татка.
Обескураженную девчонку поглотили чувства будоражащие, возносящие к звёздам и пугающие расплатой страдающего ада.
Стволы нежных берёз на фоне морозной голубизны... Колокола величественного Петербурга в потрясении Первого фортепианного концерта. Исаакиевский собор. Простор Дворцовой площади. Театр с бордовым бархатом кресел и позолотой лепнины на стенах. У рояля – в рыжей копне волос великолепный Николай Рубинштейн.
Париж. Собор Нотр-Дам.... И музыка! Музыка... Музыка. В ритме русской тройки, в певучести французской речи, в шёпоте цветов и печали верб у реки...
Женщина, в футляре характера скрывавшая свои истинные чувства, наблюдала издалека, как босиком по траве бегает самое любимое её дитя – Пётр Ильич. Вот он вместе с крестьянскими ребятишками запустил воздушного змея. Вот что-то шепчет василькам и ромашкам в наливающейся зерном пшенице... Пугливо прячется за ставнями дачного особняка с прорезью в виде сердечка. Они не встречаются. Между ними – дистанция: так проще сохранить вольность в общении. И только письма. Письма. Письма... Тринадцать лет.
– Это расстояние во всю мою жизнь! – выдохнула Татка.
Душу юной зрительницы уже накрыло нахлынувшей волной счастья такого, что из глаз льются слёзы. Еле сдерживает она свои рыдания... Ах, как пронзительна тема увертюры к «Онегину», повторяющаяся рефреном! Надежда... Любовь. Вера! И снова: Вера. Надежда!
Аида Михайловна дала почитать страждущей о Чайковском. Юрий Нагибин? Ей такой автор ещё не встречался!
– Эдик! – тут же обратилась преподаватель к ученику. – Сплети-ка мне, пожалуйста, колечко, как у Анечки! И браслет. На память о тебе. Когда-то ты станешь покорять сцены столиц...
Действительно, у аккордеонистки с глазами-звёздами на пальчике красовалась прелесть, напоминающая маленькую округлую корону с вплетением проволочек красного и золотистого цветов. Эдик удивился. Засмущался. Подошёл к девушке, чтобы лучше рассмотреть изделие рук человеческих. Они склонились — голова к голове, начали что-то обсуждать…
Аида, наблюдая за повзрослевшими своими учениками, кротко улыбнулась: помогла влюблённым найти общую тему и задание, которое они с радостью взялись выполнять вместе.
Через неделю набор представили заказчице. Аида сняла с пальца своё «золото» и водрузила на его место перстенёк с разноцветьем серебристого, голубого и жёлтого. В такой же цветовой гамме был выполнен и браслет, плотно обхватывающий полное запястье её правой руки. Конечно же, доморощенная бижутерия уступала красоте настоящего рубина в золотой оправе, но чудачка так и носила простенькие подростковые украшения, сожалея об их недолговечности... В то время Анечка как-то незаметно пересела к Эдику. А Татка была так поглощена своим странным прочтением слова «любовь», что не скоро это обнаружила.
Произведения Ю. Нагибина о великом композиторе продолжали восхищать любительницу всплакнуть над книгой. Что могла в том возвышенном понять простая босячка из заводского квартала городка, далёкого от столиц? Смысл жизни? То, что в ней присутствует судьба? У каждого из живущих здесь — своя роль? И особенный земной крест. Своё предназначение. Индивидуальное ощущение чувства любви, общую формулу которого до сих пор не вывели и не отыщут, наверное, никогда... Да! Она имеет право на отличие от других. Ее «придурь» – это ценное достояние. И не стоит вставлять себя в рамки шаблона под названием «нормально–ненормально».
Тринадцатилетней шестикласснице казалось правильным вступать в спор с отцом, который внушал, что женщина — это та, что «коня на скаку остановит, в горящую избу войдёт...» За что и получала на орехи. А может, и не за то, а за позицию: смела перечить МУЖЧИНЕ. Победителю, который, сидел в холодных окопах и теперь считал, что дочь посему что-то должна и чем-то обязана...
– Я тебя так воспитываю! – кричал он.
В ответ «я» Татки сопротивлялось:
– Воспитывают личным примером, а не наставлениями. Ты говоришь одно, делаешь другое, а мечтаешь о третьем – нехорошем, непристойном... Выпиваешь. Куришь! Весь дом взвалил на плечи мамы! А ведь она тоже работает! И судьба с ней обошлась не менее жестоко...
– Да я... – уж вовсе из себя выходил родитель.
О последствиях лучше промолчать.
Пётр Ильич был не такой... Гораздо ближе, понятнее и роднее. Тогда его образ осязаемо находился рядом.
– Душа приникла к душе, – читала Татка у Ю. Нагибина. – Госпожа фон Мекк не претендует на руку и сердце Чайковского, ей нужна его душа, творящая высшее на свете блаженство.
*******
Внутри взрослеющей девочки поднимался девятый вал, которому настало время выплеснуться наружу. Что-то колдовское, всё поглощающее непостижимостью и неповторимо прекрасное открывалось формирующейся женщине. Душа томилась… Нет! Не страдала, а находилась в состоянии предчувствия того, что чаша переполняется и вот-вот огненной лавой разольётся по чему-то, пока только немому, поджигая на своем пути краски ослепляющих чувств. Сердечко сжималось до покалывания в висках. Оно трепетало порхающей птахой. С оттяжкой ёкало от чарующих звуков мелодий великого Чайковского, где сочеталось возвышенное и земное.
– Взлететь и себе что ли?
Давно отыскав в книжном магазине дорогой фортепианный альбом «Времена года» с крутыми завитками чёрных букв имени родного теперь Петра Ильича, дочь уговорила маму сделать ей такой красивый подарок, хотя хорошо понимала, каким тяжким трудом в ночные смены достаются ей рубли…
Однако та тоже иногда чудила, просто так принося вдруг красивый букет цветов или кашпо с кустиком комнатной крошечной розы. Ставила на подоконник окна в детской:
– Вот тебе подружка, Танюша. Люби её! Так, как делал Маленький принц. Делись своими секретами!
Как-то девочка обнаружила на своём рабочем столе две глиняные вазочки, украшенные глянцевой глазурью разных оттенков зелёно-коричневого вкрапления по рыжеватому фону.
– Выбирай: одна – тебе, а другая будет мне... – сказала Анна и удивилась, когда выбор дочери пал не на изящную стройность с завитками ручек-улиток, а подобную широкой амфоре.
Татка поставила розы в теперь уже свою посудину, и они рассыпались в разные стороны, освободившись из тесных объятий прозрачной обёртки: оранжевая, бархатисто-вишневая и бежевая чашечки цветов на стройных стебельках. Образовался пышный холмик с плотными темно-зелёными листочками.
– Да! – удивилась снова мама. – Ты угадала!
Угадала девочка и тогда, когда первой из нового нотного сборника стала разучивать пьесу «Баркарола»: музыка обнимала её любовью седовласого человека с аккуратными бородкой и усами. В полумраке улыбались добрые глаза с лучиками морщинок, разбегающихся к вискам благородного лба. Его пальцы тоже скользили по клавишам. И всё происходило так, как в рассказе Нагибина:
– Это был не сон даже, а какое-то новое существование. В этом странном сне она плакала настоящими слезами и чувствовала свои мокрые глаза; она кричала и слышала свой крик, всё, что происходило в этом сне, она ощущала телесно…
Композитор находился рядом. Любил юную музыкантшу — она любила его. И ничего в мире не было надежнее этих чувств. Они выплескивались чарующими звуками. Слов описать их порывы не хватало, хотя... Иногда на чистый лист новой толстой тетради укладывались строки, мечтающие вместе с «Баркаролой» и в её ритме:
Ты хочешь слышать музыку моей струны?
Моей души? Моей любви?
Тогда рассвет молочный тихо попроси
Испить росы... под блеск звезды...
И обними мелодию весны...
Услышишь голос эха в сонной тишине?
То я спешу к тебе во сне...
И в танце медленном кружусь, закрыв глаза.
Я — трепет роз. Твоя слеза...
В печальном ритме эта сказка сна. Моя...
Хочу я слушать музыку твоей струны,
Твоей души, твоей любви...
Со мною вместе в омут колдовской зайди
И обними... И отпусти...
Чтобы понять мелодию весны...
Что за наваждение? Какие-то миражи в пустыне реальности... А между ними — она, Надежда фон Мекк... Её стройная фигура в застегнутом до горла тёмном платье вечного классического стиля. Полуоборот головы с красиво подобранной волной волос. И глаза. Огромные. Полные печальной растерянности:
– И если мне нужна была только музыка, зачем же понадобилось вступать в переписку с композитором? Значит, и человек мне нужен? Да, Человек – торжественно, с большой буквы, но не муж и не возлюбленный... Я не могу простить Вам, Пётр Ильич, что Вы пробудили во мне слишком много женского, с чем я давно простилась. А уж если начистоту — чего даже не испытывала в своей прежней жизни с мужем.
Эти строки хлестали Татку по щекам... и возвышали:
– Права ли я, совсем девчонка, отрицая в супружеских отношениях присутствие космического, к которому так стремилась и моя звёздочка?
Родив одиннадцать детей, перенеся ужас осознания возможной их потери от болезней и несчастных случаев, разочаровавшись в поступках тех, ради которых страдала, обмелела своей рекой, отдавая силы притокам, Надежда Филаретовна пришла к размышлениям о том, что в такой борьбе и гонке по раскалённым углям преодоления жизненных препятствий она утратила очень важное. Нет! Природа женщины гораздо сложнее: ей необходимо больше, чем предлагает современное видение такой роли. Потребность не только состояться в качестве жены, матери, дочери, сестры. Ей необходима личная беседка, увитая плющом, виноградом, розами. Свои тайные мечты, грёзы, секреты...
– Если бы судили за мысли, едва ли бы кто избежал виселицы. Даже святые схимники, не то что стареющая женщина в самой опасной поре бабьего лета... – с удивлением далее читала Татка.
Личный простор. Личная свобода. На несколько минут покровительница великого композитора оборвала нити своей внутренней марионетки, отстранилась от проблем семьи, что зовущим голосом самой младшей из дочерей напоминали о себе, и устремилась к мечте…
Да. В беседке, увитой плющом, виноградом и розами, мысленно звала Его. Желала видеть. Стонала так истово! Колдовала. Истязала свою душу. Истерично рыдала и тихо плакала от бессилия что-либо изменить в судьбе, переиначить... Осязая присутствие родной души, обнимала себя Его руками. Воспалёнными губами припадала к бутонам роз, получая удовольствие от прикосновения ответных воображаемых поцелуев. Сходила с ума, прижимаясь к тёплому дереву колонн, проводя ладонью по Его реально ощутимым спине, плечам и седым волосам на затылке. А над рекой медленно угасал в ночи вензель фамилии фон Мекк в осыпающихся звёздах фейерверка. Её грехопадение? Нет! Взлет!
Он наблюдал за ней из разросшихся кустов жасмина неподалеку. Не подошёл: сам находился в странном состоянии полусна. Может, гипноза, навеянного муками неземных чувств? Или страха потерять, как уже случилось однажды с другой?..
– Что со мной, мама? – собрала все свои силёнки младшая дочь, чтобы открыться и спросить совета.
– Так и должно быть... Это преддверие любви, – печально посмотрела на свою девочку рано поседевшая женщина. – Я в твоём возрасте была влюблена в главного героя фильма «Веселые ребята». Вот только жаль, что эти душевные переживания часто не имеют ничего общего с семейной жизнью. Не совпадает... Не совпадает.
– Преддверие? Неужели ещё не свершилось? И в какую такую воронку весеннего водоворота меня может затянуть? Неужели что-то подобное испытывает Лёлька? – размышляла её соседка.
*******
В тот год спутнице Татки исполнилось четырнадцать, и заботливый Александр Павлович на целое лето увёз своих девочек отдыхать в Крым, к морю.
– Кто это? Как это? – в конце августа за нотами прибежала к однокласснице юная скрипачка Ирина. – Это Лёлька? Ты её уже видела? Нет?
То была не Лёлька, мышонок, напоминавший головастика. Существо с втянутыми щеками, капризным взглядом и большим ртом. Ещё вчера в её образе привлекали только две длинные толстые косы, змеями вившиеся по спине с сильно выдающимися лопатками. Ещё недавно над ней носился странный запах каких-то лекарств…
Кто это? Взрослая девушка с модной стрижкой и во всё лицо сияющими глазами цвета ярких изумрудов! Она улыбалась. Шла навстречу, легко переставляя стройные крепкие ноги, соблазняющие упругостью и легкими переливами золотистого загара. В нежных мочках её ушей, наполовину прикрытых срезом рыжеватых волос, сияли крошечные шарики жемчужных серёжек.
И как теперь это прелестное создание, над которым благоухал медовый аромат, называть Лёлькой, Лёкой, Лякотой? Её величество Ольга! И только так! Неимоверной красоты костюм с красными якорьками на синем фоне и белой широкой полосой по низу юбки позволили вырваться из груди подруги только одному слову:
– Charmen!
Но откуда вдруг возникла такая тугая округлость двух бугорков под изящно прилегающим коротким пиджаком? А бёдра, красиво обтекающие линиями расклешенной книзу юбки? Ольга совершенно не стеснялась того, что пыталась за видимой сутулостью скрыть неуклюжесть Татки.
– Какая смелая! Какая решительная в своём новом облике соседка-подружка! – думала та.
Превращение же куколки Татки в прекрасную бабочку продолжало оставаться болезненным. Камешки формировавшейся груди постепенно превращались в грецкие орехи, но от этого не становилось легче — они дико ныли. Иногда накатывала такая расползающаяся тошнота, что не было никаких сил сдвинуться с места. Её обречённость усугубляла ещё и ноющая боль в животе, предательски возрастающая до полуобморочного состояния.
Тогда свою дочь мама в школу не пускала. Отец, ничего не понимая, ворчал, хотя... Лицо будущей женщины в подобные дни превращалось в перевернутый треугольник с вершиной подбородка. Вокруг глаз обозначались темные круги... Жить не хотелось. И она спала. Зато после такого недомогания откуда-то возникал мощный прилив сил и хотелось бегать, прыгать, петь, рисовать, играть на двух инструментах попеременно и взлетать... Тогда отец подозревал свою непокорную дочь в лукавстве.
Когда родители отсутствовали дома, барышня испытывала зудящую необходимость пробраться в их комнату, где в шкаф создатели встроили огромное зеркало. И так, и сяк её любопытство осматривало незнакомую особу, привыкая к своему новому виду. Из сияния ещё одного мира, но со знаком противоположности правой и левой рук, на семиклассницу глядело существо удивлённое, похудевшее, бледное, со страдальческим укором неудовлетворенности и с видом лёгкой пришибленности.
– Никогда не думала, Татка, что у тебя когда-нибудь талия прорежется! Не сутулься! Грудь женщины — это её визитная карточка! – удивляла страдалицу откровенностью высказываний на запретные темы тётя Маша, что всё чаще наведывалась к соседке Анне с новым рецептом каких-нибудь фаршированных перцев, яиц, кабачков...
Радоваться или рыдать после таких больно бьющих в лоб замечаний?
*******
Потенциальный жених Глеб, завершивший учебу в техникуме, стал бриться и пронзительнее смотреть в сторону Татки. Смириться, быть может, с тем, что придётся полюбить его, тётю Дашу и тихо пьющего дядю Серёгу? А что? Юноша симпатичный. Возможно, и дети родятся приятной наружности. Подозревая о подобных мыслях подрастающей соседки, Глеб с ней приветливо здоровался, первой пропускал в подъезд, прижимая к своей груди папку и тубус с чертежами дипломной работы.
Тем летом перешедшей в восьмой неожиданно улыбнулось счастье побывать в городе на Неве, где продолжала учёбу Любава... Уж какой теперь Глеб? Снова с ней рядом, рука об руку, шагал Пётр Ильич! И музыка звучала не в фильме, а наяву. Вместе путешественники любовались фонтанами Петергофа. Бродили в сумерках белых ночей. Разыскивали взглядом иглу Адмиралтейства. Ели настоящее ленинградское эскимо и за одиннадцать копеек, и за двадцать две. Раскрывали зонт, с хохотом прячась от частых дождей. Слушали, как в сквере у Финского залива какая-то иностранка, вслух читая стихи Пушкина, удивлялась их нескладности:
– Что вы здесь находите? – с трудом подбирая слова, пытала в том числе и их.
– Надо верно ударение ставить! – горячо возражали они с Петром Ильичом и вместе пели:
И сердце бьётся в упоенье.
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слёзы и любовь…
– А... – понимающе согласилась жительница Норвегии. – Вы Пушкина с детства ещё и поёте!
Как-то стоя в ожидании экскурсии, любителям поглазеть довелось до блеска отполировать ноготь ангела на двери Исаакиевского собора.
– Это на счастье, девочка! – улыбнулась добрая местная жительница. – Теперь у тебя в жизни всё сбудется!
А вот когда попали в Эрмитаж, то «заболели» до конца дней своих Красотой, которая спасёт мир.
– За сочинение о Ленинграде тебе «пять»! – одобрила творчество воспитанницы обожаемая учительница. – Пиши, детонька моя, пиши!
*******
Находясь уже дома, Татка ещё долго пребывала в грезах иных, разучивая пьесы Чайковского из полюбившегося нотного сборника. Она подозревала, что будущий её супруг подслушивал под дверью то, как сначала спотыкаясь, а потом уверенно звучала мелодия их, как ему казалось, светлой любви. А осенью Глеба провели в армию.
– Сын письмо прислал! Давай почитаем вместе! – заглядывала в комнату чужой дочери запросто приходившая к ним в квартиру тётя Даша.
– Посмотри, как идёт Глебу военная форма! – требовала внимания будущая свекровь.
Из уважения к поколению «отцов» Татке приходилось выполнять и те просьбы, и слушать наставления, коим образом требуется готовить для суженого картошку к ужину:
– На свежем сале, со шкварками, поджаристую...
Девчонке же интереснее было продолжать постигать самою себя. Переставив небольшой круглый стол в комнате родителей, та в очередной раз освобождала площадку для танцев.
Ей шёл пятнадцатый, когда к Новому году мама подарила настоящее женское бельё любимого обеими лилового цвета. Плавки плотно облегали упругий живот, сделавшийся совершенно плоским. Если повернуться вполоборота к зеркалу шкафа, то видно, как из-под коротенького платьица рубашки на тонких бретельках серебристо переливаются туго обхваченные две милые, будто фасолевые семена, половинки ягодиц. Как красиво и волнующе над ними трепещет широкое кружево с удивительно сквозящими крупными и мелкими цветами!
Бюстгальтер заменили еле выпуклые плотные чашечки, фигурно простроченные шитьём шелковистых нитей в тон белья. Оно мягко обхватывало освободившуюся от милой детской пышности точёную талию, плавно переходящую в бёдра.
К тому времени Таткой уже несколько раз была прочитана книга о Галине Улановой. Красивый фильм по балету «Щелкунчик» тоже уносил в прекрасную сказку! Да и по новенькому чёрно-белому телевизору частенько транслировали спектакли балетов Чайковского.
К круглой дате любимого композитора выпускнице предложили разучить «Вальс цветов», и теперь музыка, сияющая всеми красками радуги в каждой её клеточке, не давала покоя. Юная танцовщица вальсировала на раз-два-три. Стирались контуры предметов... И весь разноцветный мир вращался юлою, совершенно опьяняя каким-то головокружительным безумием.
В зеркале тоже повзрослевшая Янат грациозно и мягко отводила в сторону руку, по балетному разводя пальцы ладони. Немного склонившись вперёд, она любовалась ногой, красиво тянувшейся носком и выпуклостью небольшой стопы. По скульптурному напрягались мышцы голени и бедра. Теперь – параллельные движения! В ритме музыки тело струной вытягивалось вверх: ноги невероятной стройности от толчка больших пальцев и подъёма на цыпочках кружили в ритме вальса...
Ах! Как хороши плечи! Они перетекали к нежным ключицам, что ещё более удлиняет шею, до подбородка красиво вскинутой головы. И снова музыкальный полёт! Ласточка! В талии спина прогибается красивым лепестком лилии...
Из зеркала девушка в лиловом смотрела на Татку расширенными зрачками глаз, ставших огромными в их бесконечной глубине серо-голубых омутов...
Пятнадцатая весна отложилась в памяти ещё и тем, что Александр Павлович сказал подружке дочери ту единственную фразу, запомнившуюся надолго.
В выходной они привычно выгрузились из белой «Лады» на поляну, дурманящую запахом ландышей. Девчонки — в лёгких спортивных костюмах, Тётя Маша – в летней блузке с вышитой горловиной и длинной юбке. Красивый шофёр — в тёмно-синем галифе, мягких сапогах и фетровой охотничьей шляпе с пером, что привёз когда-то из Германии. Сказать нечего – хорош собой! Вот тогда Татка и уловила на себе настоящий мужской взгляд – мудрую пронзительность Акелы, вожака волчьей стаи, что глазами обнимал, любя, подросшего странного волчонка Маугли.
– Какая ты! И имя у тебя прекрасное – Татьяна! – впервые улыбнулся именно ей.
Нежными красками и ароматами цвела весна... И где-то в глубине ещё детского сердечка сладко отозвалось сначала высокой струной, а потом трубным голосом церковного органа с мужской хрипотцой и придыханием. Она почувствовала, как возносится, кокетливо разложив крылья рук и красиво вытянув стопы ног под воздушным платьем юной Жизель. И только лесные ландыши ощутили нежную россыпь серебряных бубенцов, улетевшую с ветерком на волне их свежего аромата.
Может, идеальный мужчина сделал бы ещё много комплиментов Татке, но тем же летом он неожиданно уехал на своей «Ладе» к другой женщине, оставив постаревшей фронтовой медсестре, когда-то выходившей его в госпитале, всё нажитое.
– Кто эта разлучница? Разве есть на свете кто-то красивее и лучше тёти Маши?
– Её зовут Татьяна. Работает в институте, куда отец ездил на курсы. Они теперь живут в Москве, – печалилась Ольга. – Я там была по её приглашению... Вот наше общее фото...
На тёзку смотрела молодая светловолосая женщина. Ничего примечательного, кроме взгляда: пронзительная мудрость волчицы-матери.
– Как и ты, играет на рояле... – презрительно скривила губы Ольга, которой медведь наступил не только на ухо.
Жизнь вносила свои коррективы и в любовную солдатскую историю. Та всё чаще подсказывала, что ненаглядному сыну тёти Даши украинские деликатесы будет стряпать другая, потому что не Глеб стал героем романа на шестнадцатом году пребывания на Земле освободившейся от заблуждений детства юной женщины. Теперь новые чувства Татки хранила Тайна, которую они обе отчаянно скрывали от вторжения чужаков. Даже от Ольги, что в то время уже отошла от затянувшихся игр в куклы и предательски сбегала на танцевальную площадку городского парка с легкомысленной Лялькой их соседнего двора. Поэтому только страницы поэтического дневника вздыхали вместе с автором в ночной тишине уснувшего дома.
История с Глебом завершилась окончательно, когда он постучал в дверь соседки из четвёртой квартиры через три года – повзрослевший обладатель красного «Москвича», подаренного отцом ко дню благополучного возвращения сына со службы.
– Какая ты стала! – не то восхищённо, не то обречённо выдохнул он свое приветствие.
Что могла ему ответить уже студентка пединститута, помешанная на чёрных очах другого? Глянула на кавалера сверху вниз, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу в модных босоножках на «платформе», чтобы поскорее захлопнуть дверь. А над их судьбами пела грампластинка из окон семьи Михайловых:
Одна снежинка – ещё не снег, ещё не снег…
Одна дождинка – ещё не дождь.
Предыдущая Следующая
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
