Краски заиграли перед глазами Татки, когда она вырвалась из тёмного подъезда и попала на полотно неизвестного художника. Сразу же её восхитили оттенки неба бирюзового цвета, что развернулось слева над коридором из величественных серых зданий в сиянии мартовского утра. Нежно-розовая побелка двухэтажных домишек с правой стороны улицы была ещё густо затемнена...
Глава 2
Моментально девчонку расстрелял бьющий в зрачки отсвет в крайних окнах четвёртого этажа… Растерявшись, она зажмурилась… Вновь распахнула глаза, когда ловко увернулась от сияния настойчивых бликов. А на фоне небес над ней вызывающе потешались оранжевые веники бесстыже голых лип.
А вот чёрная влага шершавого асфальта вдруг возмутила контрастом с белым. Это ноздреватый снег, возвышаясь грядой, убегал вдаль у расчищенной обочины. Местами он поблёскивал пластинками полупрозрачных леденцов.
Взгляд Татки, ослеплённый яркими вспышками, вдруг выхватил из пёстрой палитры ещё и бурный поток ручья, несущегося вниз — к просторам частного сектора.
– Ух ты! – вырвалось из груди второклассницы.
Ладошкой она прикрыла глаза, защищаясь от рези, вызванной мерцанием солнечных брызг в перекатах бурой воды. И тут же представила себя на переднем плане: обычная крепкая длинноногая девчонка в коротком осеннем пальто. Цигейковая шапка бежевого цвета завязана у подбородка. На ногах – чёрные резиновые сапожки, сияющие глянцем обновки... Такая её визитная карточка отлично вписывалась в композицию картины ранней весны. Однако, чего-то здесь всё-таки не хватало...
Художница изо всех сил топнула ногой, и брызги снежной кашицы рванули в разные стороны. Ещё! И ещё... Татка оглянулась на оконный проём кухни: не смотрит ли мама. К счастью, застеклённая рама зияла безмолвием.
– Раз! Два! Три! – запрыгала шалунья, уже у сквера высматривая на клетчатом тротуаре снег податливее: водянистый и рыхлый. При этом глубоко дышащая грудь взахлеб вбирала в себя тонкий запах свежего арбуза. Так благоухала её десятая весна!
Фонтаны брызг весело разлетались в разные стороны... И вдруг она притормозила: ребята из соседнего двора сооружали перемычку на пути набирающего силу ручья. Они ползали по грязноватому снегу, бездумно пачкая свои шаровары с начёсом. Рукавички неизвестного колера бесполезно болтались на узких бельевых резинках у озябших ладошек. Их было двое.
– Два капитана! – восхитилась про себя почитательница книги Каверина. – Ох, и влетит им от родимых!
А потом задала себе вопросы:
– Почему её так будоражит мартовская картина? Почему от блёсток весеннего ручья, бурного потока воды в висках даже покалывает?
– Отчего так странно умиляют мальчишки?
– По какому такому случаю вместе с радиолой внутри запело раскатистыми пассажами романса Рахманинова:
Ещё в полях белеет снег,
А воды уж весной шумят…
Сегодня здесь особенно нравились слова «брег» и «гласят». Водоворотом от низких звуков до высоких кружилось:
Мы молодой весны гонцы:
Она нас выслала вперёд…
Возможно, и не ручьи, а симпатичные мальчики — два капитана — являлись теми гонцами? Один из них – одноклассник Сашка Ладинский. Что он делает в чужом дворе?
Ах, как хочется поскорее раскрыть коробку свежих акварельных красок и разлить по белому листу мелодии проснувшихся, доселе не присутствовавших чувств!
И не догадывалась игривый котёнок Татка, что таким образом в ней постепенно пробуждалась женщина. Татьяна?
*******
Так размышляя да улыбаясь своим переживаниям, юная школьница не заметила, как ноги бодро вырулили на центральную улицу и уже топали мимо книжного магазина. Ей очень нравилось это величественное строение. Да, впрочем, и вся убегающая в голубоватую нерезкость сердцевина их городка. Торжественная и нарядная. В мае здесь дух захватывает от пышно цветущих каштанов! А знамёна? В ярко-голубом небе они алели шелковистыми лепестками тюльпанов.
Тогда девчонка вышагивала рядом с отцом, казавшимся в раннем детстве добрым героем с орденскими планками на лацкане серого пиджака. Победитель! С ним было надёжно, безотчётно радостно от смеющихся голубых глаз. Ей нравилось, что в цеху папу уважали, называли по имени-отчеству. И не потому, что он руководил целым производственным процессом.
– Твой отец – необычный человек: честный, покладистый, работяга, ответственный мужчина. Гордись им! – делились своей мудростью его сотрудники и друзья.
– Дурак – твой папаша! – щурил глаза родитель подруги-одноклассницы, в чьём доме Татка частенько бывала. – Сам даже гвоздя не взял... И другим не давал. Да если бы мне такую должность, то выстроил дворец…
– Зачем дяде Мише царские палаты? – не понимала девочка. – Ведь в его четырехкомнатном обиталище с просторной кухней, кладовыми, верандой, высоким крыльцом даже полы коврами застелены!
Типы, подобные предкам Кати, пугали, заставляли ёжиться даже в знойный день. А ведь тоже трудяги, только какие-то уж очень прищуренные...
Вот так часто бывает: думаешь об одном, а мысли улетают к другому. Татка прогнала незапланированные картинки из своего воображения и вспомнила, куда шла. Поворот налево. Ноги замедлили свой шаг у красивого парадного входа в детскую библиотеку. Она потопталась у крохотной ёлочки, ещё запорошенной снегом, и призадумалась. В школьном портфеле лежала тоненькая книжица стихов, которую надо было сдать месяц тому. А Татка так и не прочитала... Не осилила своё нежелание дойти до конца. До тридцать второй страницы. Теперь её сердечко учащённо билось от угрызений совести, отдаваясь молоточком где-то глубоко в мозгах:
– Стыдно! Ой, как же стыдно! Позорище! Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Приехали…
Сознание угнетала и трусость:
– Что скажут другие? Чужие? Будут кричать, насмехаться? Пожалуются Розе Ивановне? На меня? А та расскажет всему классу? Не зайти и убежать?
Она опустила голову, глядя, как округлый носок сапожка рассекает сбившийся снежный наст. Вспомнила строгий взгляд отца. Всплыли эпизоды увещевания мамы. Вздохнула с надрывом и потянула на себя ручку тяжёлой двери: не убьют же...
За барьерной перегородкой женщина в крутых завитках химической завивки строго спросила:
– Прочитала?
– Нет! – честно призналась Татка, открыто посмотрев библиотекарю в глаза.
– Почему? – по протоколу, не удивляясь, поинтересовалась судья.
В ответ школьница неопределённо пожала плечами. Тетенька, развернув страницу наугад, ткнула пальцем и предложила продемонстрировать умения и навыки.
Татка с выражением начала читать стихотворение о пионерском лагере, искрах костра... и пожалела о том, что ранее не окунулась в заманчивую реку такого удовольствия: лето, солнце, катамараны на воде, брызги счастья в улыбках детей… И красные галстуки – мечта всех младших школьников.
Библиотекарь удивлённо посмотрела на стоящего перед ней ребёнка, вначале предполагаемого бедолагу-неудачника с задержкой психического развития.
– Ты, наверное, отличница? – приятно улыбнулась она.
Татка почему-то очень не любила это слово и промолчала.
– А какую книгу прочитала последней?
– Все части о Пете и Гаврике Валентина Катаева.
– А ещё какие книги тебе понравились?
– О художнике Сурикове... «Динка» Осеевой... Повести Любови Воронковой...
– Да? А где ты такие книги берёшь?
– Мне старшая сестра приносит из библиотеки для взрослых. Да и дома их много – мама покупает.
– Как же к нам попала? На другой конец города?
– Учительница весь класс записала...
– Таня! Девочка моя золотая! – разволновалась дама в кудряшках, становясь похожей на маму. – Тебе в нашей библиотеке делать нечего! Ведь она для малышей, а ты уже взрослая.
И тетенька снова по-доброму улыбнулась. Вот, оказывается, как бывает: страх наказания нежданно-негаданно уступил место справедливости.
– Спасибо! – расцвела в ответ Татка и… оказалась в родном дворе.
Её существо просто распирало радостью от неожиданного решения проблемы, которая измучила своим зудом в предчувствии неприятностей крупного масштаба. Вот поэтому, наверное, будто на крыльях, девчонка незаметно преодолели весьма долгий путь.
*******
Возле юркого, как трепещущая на солнце рыбёшка, ручейка Игорь и Олег мастерили кораблик. Это была лёгкая дощечка с карандашом-мачтой, к которой крепился бумажный парус. Исписанный тетрадный лист принесла третьеклассница Лёлька из первой квартиры. Она крутилась-вертелась тут же, щебетала и давала по-женски дельные советы – те, что не предполагали никаких возражений. Такой являлась их компания…
– Компаша! – высокомерно и в то же время любя произносили старшие, протягивая «ша».
Ведь парнишки имели счастье в сёстрах возраста Джульетты, а Лёлька гордилась уже бреющимся братом Володей, студентом первого курса политехнического.
Весна закружила компашу так, что незаметно перенесла в летние каникулы. «Став ещё на год взрослее», как говаривал каждый раз на празднике Последнего звонка директор школы Андрей Николаевич, ребятня, не заметив каких-либо изменений в своём сознании, продолжала заниматься обычными играми: то расчерчивала «классики», то с утра носилась в догонялки да таилась на маршруте, помеченном стрелами. После обеда мячом выбивала неуклюжих или кричала:
– Штандор!
А к вечеру чудила фразами «испорченного» телефона. Вдруг вспомнивший ещё об одной потехе командовал:
– Замри!
И все послушно застывали в невообразимых позах. Если кто не удержался, тот и проиграл. А смеху-то потом было...
– На золотом крыльце сидели: царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной... Кто ты будешь такой? – пальцем в живот указывала на одного из дворовых почему-то всегда лидировавшая Лёлька.
Только под вечер мелюзгу удавалось затащить в ванную. Родительницы ворчали:
– Вот утром платье чистое дала... Носков на тебя не напасёшься... Почему в волосах столько песка? А ноги? Твои ноги? Где они? Одна грязь... Горе ты моё луковое!
Однако эти слова мелкими хулиганами воспринимались уже как сладкая колыбельная.
В то лето мама Татки пошила дочерям синие сатиновые сарафаны в голубой горох. Ещё – ситцевые юбки на резинке да с цветочной каймой по подолу. К ним прилагались коротенькие светлые безрукавные блузки с широкой манжетой по талии: чтобы в знойные дни одежда продувалась ветерком.
Пацанята гоняли по двору в тонких спортивных штанах, подвернутых снизу до колен, и майках с глубокой проймой с четырёх сторон.
Яркие короткие халатики Лёльки у некоторых вызывали чувство легкой зависти: то красное яблоко на большом кармане, то рожица клоуна или котёнка на груди. Её отец частенько выезжал в командировки и привозил любимице красивые обновы из самой Москвы.
Татке нравилась летняя каникулярная пора. Утро начиналось с прохлады, плывущей из раскрытого в палисадник окна.
– Привет, ромашки! – шептала она, боясь насмешек Любавы. – Доброе утро, «нютки»!
Цветы в ответ тоже кивали и глазели на дитя. А оно любовалось бархатистыми лепестками царственной виолы, снежной белизной ресничек хозяйки лугов. На нежный их бисквит усаживались прелестные бабочки… И в душе подрастающей женщины появлялись странные чувства восторга перед красотой, требующей преклонения и любви.
Наиболее же интересное начиналось в те дни, когда компаша в сопровождении старших отправлялась за город, который заканчивался в конце их улицы одноэтажными домами частников.
Светка, Ольга, Клавка и Любава несли в шелковистых авоськах туго свёрнутые байковые одеяла, в руках – небольшие бидоны или бутылки из-под лимонада, наполненные питьевой водой. А ребятня прыгала вокруг кузнечиками.
Самая старшая – всему голова. И неважно, что два года назад за неуспеваемость её перевели в вечернюю школу, чтобы бедолага получила обязательный документ об окончании восьмого класса. Всё равно Клава считалась самой мудрой в их дворовой семье, поэтому вытирала малым носы, следила, чтобы под жгучими лучами солнца все вовремя одевались после купания, по необходимости сопровождала девчонок справить нужду в дальние кусты у реки. Это она задавала тон игре в карты, и никогда не оставалась в дураках.
Татке нравилось, как худосочная Клавдия на свой горбатый нос водружала модные тёмные очки, прикрывала «дульку» редких волос настоящей соломенной шляпкой, приобретённой в комиссионном магазине, и становилась прекрасной таинственной незнакомкой, далёкой от типичного образа журналов «Работница» и «Крестьянка» – в платке или шали. Ведь так положено воспринимать внешность женщины-труженицы шестидесятых годов прошлого века?
Подрастающую мамзель современницы в шелковистых косынках почему-то тоже не привлекали. Ей нравилось рассматривать старые фотографии молоденькой мамы, запечатлённой в берете или «таблетке» с вуалью.
*******
О Клавке ходили различные слухи: и гулящая, мол, и серьезно больная инвалидка. Падает в обмороки, поэтому и работать, как всем, ей нельзя. О сахарном диабете вспоминали тогда крайне редко. Татка же любовалась тем, как в минуты затишья её взрослая соседка в ситцевом сжатом купальнике укладывалась поверх одеяла, доставала из авоськи книгу и читала запоем.
– Специально выбираю вот по такой истёртой обложке: видно, многим нравится этот роман, – делилась опытом зрелого читателя девушка.
Раз в две недели Любава с Клавдией посещали заводскую библиотеку. И если сестра Татки об этом забывала — нарочно или случайно, то размеренными ударами по батарее соседка предупреждала приятельницу, что уже настала пора складывать в сетчатый пакет стопку прочитанных книг.
– А я понимаю Лушку, – наперекор критике школьного учебника о произведении Шолохова «Поднятая целина» говорила заядлая читательница, продолжая, видно, давно начатый спор. – Она настоящая женщина: любить необходимо и ей, и её надо любить. Быть любимой... Это такое счастье!
– А вот и не так! – протестовала Любава. – Она мещанка, эгоистка, гулящая, не у дел – себе на уме... Любовь — это самопожертвование. Служение мужу. Дети… Родители. И работа – любимая профессия…
Такие умозаключения Татка старалась осмыслить, лёжа возле сестры и слизывая капли речной воды, долго стекающие со щёк на губы. Она поворачивалась на свой мягкий живот, упиралась округлыми локтями в ворсистую прохладу розоватого одеяла, слушала и наблюдала.
Шляпка Клавдии празднично золотилась на макушке своей хозяйки и контрастной тенью надолго прилипала к оголённым плечам девушки. И было в их нежной смуглости что-то очень привлекательное. Возможно, почти невидимый пушок, тончайшей пыльцой переливающийся под солнечными лучами? Или лопатки, мило танцующие под покровом бронзовой кожи? А шея? Когда читательница её наклоняла, то цепочка круглых горошин изящной линией проступала до самой ложбинки, что трогательно переходила в тёмные волны подобранных волос. И эта простая причёска, сокрытая головным убором, тоже умиляла: уж очень забавно и весело выбивался из-за перламутровой раковины уха завиток и от легкого ветерка пружинил, целуя и щекоча беззащитный мостик от головы до плеч.
В процессе чтения Клавдия неосознанно, как ученица, подкладывала под себя руки. Потом артистично приподнимала аккуратную грудь и вытянутую голень одной из ног: то правую, то левую. Мягко прогибалась в талии...
Розовая нежность пяток маленькой ступни... Узкая щиколотка... Как красиво и чарующе!
Неужели когда-то... и она так грациозно, по балетному, впишется в зелень летнего луга, где с молодой женщиной соперничают разве что другие цветы? Стройные зонтики пряных букетов тысячелистника... Россыпь жёлтых лютиков. У них свои забавы с шаловливым кавалером-ветерком.
– Послушай! – продолжала Клава, обращаясь к Любаве, уже накрывшей картинку своего обгоревшего белокожего тела нарядной пелериной от синего сарафана. – Ты только послушай!
И она зачитала отрывок, где описывалась близость Лушки с любимым. Любава покраснела ещё больше, когда её оппонент добралась до слов о радости Лушки, которая почувствовала лёгкость внизу живота.
Татка представила себе, как та женщина рассмеялась: негромко, не колоколами, а шариками бубенцов... Слово-то какое! Девочка приложила пальчик к своим губам. Они сложились желанием поцеловать. Бубенцы... Последние звуки возбудили волнующее ощущение удовлетворённой радости... Неужели так будет? С нею? Не верилось... И вспомнилось...
*******
В позапрошлом году на пару недель отец отвёз обеих дочерей к своей матери – единственной их бабушке. Там кузина Валюша и растолковала недалёкой своей подружке подробности возникновения младенцев.
Её родители, взбираясь в полуденный летний час на сеновал, не скрывали, оказывается, счастья соития. Тётя Нина появлялась к обеду в низко надвинутой косынке, прикрывая красные пятна на своём молодом лице.
– Я слышала, как она стонала и всхлипывала... – делилась Татка с двоюродной сестрой своими страдальческими впечатлениями.
– Молчи, дурёха, если ничего не понимаешь... – шептала Валюша.
В саду просыхали доски, сложенные в сооружение, напоминающее трехгранную пирамиду без верхушки. Через этот лаз они проникли в свой штаб. Доступной картинкой имитируя процесс совокупления всего живого для продолжения рода своего, мудрая подружка шёпотом прокомментировала что и к чему. Тоненькие пальчики её левой ручонки сомкнулись в кольцо. Указательный палец правой ладони с подобранным мешочком большого и среднего направились выполнять работу природы-матери...
– Вот почему плакала тётя Нина, мама Валюши... – покрывалась пупырышками холодка слушательница.
– Ей было очень больно и стыдно… Что же потом? Как, наверное, невыносимо рожать! И зачем? Чтобы над всеми издевался тогда ещё трехлетний изверг Витька? – сделала для себя неутешительные выводы будущая женщина. Такой любви она для себя не желала.
– Колыхай! Не колыхай! – по ночам визжало несносное существо, не желая спать в своей белой кроватке на полукруглых качалках.
После такого урока семилетняя девочка, уже тогда душой порхающая в небесах от гармонии слов, музыкальных звуков и акварельных красок, взвыла от прозаичности слова «любовь». Теперь она понимала, что уже не раз им с Валюшей пальцами показывали соседские балбесы – два малолетних брата. Дефективные, взобравшись на высокий добротный забор, потом с хохотом слетали в свой двор, на ходу крича бранные слова.
– Не обращай на них внимания... – утешала Валя. – Что ты хочешь? Папка – алкаш, а мамка уже шестерых родила. Всё же на их глазах... Какие ещё мечты могут быть у этих сопляков? Сегодня они, наверное, и бражки попробовали: бабка Ганька им наливает, когда гонит самогон.
В тот вечер Татка долго не смыкала глаз в большой гостиной, где с Валюшей и Любавой готовилась спать «покотом» на вывернутых овчиной вверх громоздких кожухах, что возлежали на домотканых половиках. Она прислушивалась к храпу дяди в соседней спаленке, к скрипу кровати на панцирной сетке, когда вставала тётя Нина по первому требованию горластого Витьки его баюкать:
– Колыхай, мамка! Не колыхай! Тебе кажу!
– Нет! Нет! – вовсе отчаялась девочка, представляя... соседского Гришку, который может надругаться над её чистой нежностью своим грубым натурализмом. Засыпая, подумала:
– Враньё всё это! Сколько вокруг нормальных дядечек, которые не делают таких гадостей! Нет! Валюша что-то с чем-то спутала... Ведь радиола вместе с Пушкиным декламировала:
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слёзы, и любовь...
*******
А между тем беседа на возвышенные темы продолжалась. На этом витке обсуждения внимания удостоились героини Льва Толстого.
– Мне больше нравится путь к замужеству Марии Болконской, – размышляла та, что моложе.
– Нет! Наташа Ростова. Она прошла все этапы постижения роли женщины, – спорила с ней Клавдия.
Продолжая прислушиваться к диалогу, Татка перевела свой взгляд в сторону девчат с мячом. Ольга и Светлана играли, воображая, что перебрасывают его через сетку. Сестра Игоря, девушка с красивыми серыми глазами, мечтала стать актрисой. Она украдкой даже покуривала, приобщаясь к своей будущей профессии. Героине того времени такое возбранялось. Вот узнает об этом её правильная мамаша...
Ольга напоминала небольшое городошное брёвнышко, которое катится себе потихоньку и катится, по-доброму веселя окружающих... Какая из неё Людмила Гурченко? Или Вера Васильева?
Светланка же который год посещала занятия танцевального коллектива. Тростинка... Былинка... Травинка с нежнейшими метёлками непокорных рыжих волос, что от прыжков развевались уж как-то очень поэтично, уж как-то очень трогательно. Нет! Не красавица. Но... Даже Татка ощущала, как шла от неё особенная волна то ли доброты, то ли ещё чего-то такого, к очарованию которым никак не могла подобрать точное слово.
Однажды Светлана обняла её всю, будто сгребла в охапку. Обычно, старшие девчата в порыве материнских чувств тискали белого мышонка Лёльку – капризного, нарядного, забавного. А здесь вот так...
– Ох, и будешь ты когда-то сильно морочить голову умнейшим мужикам! На меньшее не соглашайся! – прошептала Искорка совершенно непостижимые, но ярко запомнившиеся слова.
Но что Светка имела в виду? А ещё она пообещала сделать Татке к выпускному вечеру причёску, какую носили настоящие королевы. Руки у Светланы тоже золотые. Шить, вязать, вышивать, готовить, делать макияж и причёски к торжествам — пожалуйста.
Обе старшие сестры соседских пацанов тщательно следили за своим весом и отходили подальше, когда Клава раздавала оголодавшим мальцам влажные ломти чёрного хлеба, щедро сдобренные сахаром. Уплетая такое простенькое пирожное, Татка глядела снизу на голубое небо с плывущими облаками, впитывала ощущения такой ещё загадочной для неё жизни и приходила к выводу, что пока она здесь крохотная букашка, которой не дано исполнять главные роли...Думала и о том, что долго ей придётся наблюдать за старшими, слушать дискуссии о любви. Всё чёрно-белое, простое и привычное…Ей же хотелось книжной динамики! Накаркала... Однажды на сцену летних развлечений вышел странный тип.
*******
Как-то за дворовыми увязался Леший. Вовсе не из сказочного леса! Из соседнего двора... Лёшка Лесовский. Что в нём странного? Коренастый? Кривоногий? С огромными мужскими ладонями? Круглой головой? Нет! А вот светлые глаза его были неестественно узкими, вывернутыми и странно глядели под натянутыми веками. Толстые губы вечно улыбались. Татку почему-то пугали глубокие морщины на открытом лбу: Леший напрягался, чтобы осмыслить кем-то сказанное.
– Дурак... – шептала Лёлька, со страхом прижимаясь к плоскому животу Клавдии.
– Он не дурак! – объяснила старшая. – У него болезнь такая — генетическая. Не обижайте парня! Называйте Лёшей. Он очень добрый – вас не тронет.
Издалека Татка недоверчиво присматривалась к Лешему и не вступала с ним в разговоры. Зато мальчики из их компаши часто потешались и задавали чудаку, казалось, совершенно примитивные вопросы:
– Лёша! А сколько будет, если к пяти прибавить три?
Леший чесал затылок и улыбался. Лёлька, расхрабрившись, одергивала парня за рукав всегда хорошо отглаженной рубашки:
– Назови столицу нашей страны!
Лёша гладил мальцов по волосам своей большой тёплой ладонью и раздавал мятные леденцы. Пацанята тут же приступали к поглощению лакомства, разбрасывая обёртки по зелёной траве. Леший игриво грозил им пальцем, подбирал фантики, аккуратно разравнивая их. И тут же отправлял в карман серых брюк со стрелками безупречных складок. Лёлька брезгливо отдавала конфету Клавдии. Та, хмурясь, бережно прятала её в сверток «на потом».
У реки Леший никогда не раздевался, не купался. Он смотрел на радости молодёжи издалека и снова улыбался.
– А сколько Лешему лет? – однажды тихонько спросила Татка Любаву.
– Он ровесник Клавы. Восемнадцать.
– А почему так старо выглядит?
– Это из-за сморщенного лба.
– А кто его родители? Кто так красиво одежду ему выглаживает да чисто стирает?
– Мама. У неё ещё двое старших детей: сын — инженер, дочь — врач. А на бежевой «Победе», что часто стоит у седьмого дома, отец Лёши ездит. Он руководит совхозом.
Со временем к новенькому привыкли. Младшие его больше не боялись. Девчата просили поиграть с ними в мяч. Леший по-детски радовался общению. Иногда даже удачно отбивал пас, но чаще бегал в «поле» подбирать. Этим он прекращал уж очень бурные ссоры из-за того, кто виноват да кому искать закатившийся спортивный инвентарь. А Клавдия... Она стала настойчиво обучать странного молодого человека письму, счёту, чтению.
Татке и смешно, и жутко слышать, как взрослый мужик по слогам мычал:
– Ма-ма... Па-па... По-бе-да...
Клава давала своему ученику денежную мелочь и предлагала подсчитать — пригодится в жизни. Хорошо в данном процессе помогала игра в карты, где то и дело мелькали цифры, велись подсчёты очков.
Леший скоро освоился в компании сверстников и мальцов, называя каждого по имени. С большой теплотой и доверием, заикаясь, просил:
– Клава! Давай в школу снова поиграем!
Сколько же терпения было у той, которой отставку дало уважаемое учебное заведение! Как планомерно и умело она обучала Алёшу Лесовского с синдромом Дауна! Видели бы это её бывшие учителя с вузовским образованием...
Да вот только очень жаль, что второго августа, в день святого Ильи, купания завершились. Хотя яркие краски луга у обмелевшей синей речушки ещё не померкли, облака так же, как и раньше, отражались в зеркале теплой воды, однако Клавдия твёрдо заявила:
– Нет! Я верую!
Бывшая второгодница, она когда-то так и не удостоилась чести носить пионерский галстук, а потом – комсомольский значок... Теперь же без неё куда?
– Играйте во дворе! – наставляли родители. – Без Клавы нечего вам всем делать у реки!
Вот поэтому двор дома номер одиннадцать по улице, носящей имя космонавта Гагарина, стал откликаться детским смехом с утра и до самого позднего вечера.
За лето здесь произошли существенные изменения. В освободившуюся квартиру врача Фаины вселилась весёлая семейка Михайловых. Славка и Валерка – ровесники Володи, старшего брата Лёльки. Коля – одноклассник пятнадцатилетней артистки Ольги. Они внесли в жизнь дворовых иной смысл.
Достопримечательностью двух соседних домов являлось старое дерево клёна иностранной породы. Оно удивляло своими необъятными размерами! Под одним его раскидистым крылом «отцы» соорудили стол и лавочки, чтобы вечерами забивать козла или резаться в дурака. Под другим – ветвистым и напоминающим крышу – «дети» задумали смастерить сначала турник, а затем и стол для игры в теннис. Родители всех восьми квартир раскошелились, и братья Михайловы приступили к делу. На готовенькое потянулись старшеклассники и студенты со всего рабочего квартала…
Татке теннисную ракетку не давали, но разрешали присутствовать в группе поддержки и подносить белый шарик, соскочивший с длинного зелёного стола с сеткой, натянутой поперёк. Она караулила прыгуна и размышляла о том, что её, как иных, не поглощает, спортивный азарт. Девчонке нравилось лишь наблюдать и откладывать в памяти события, требующие в дальнейшем анализа – вопросов и ответов.
Вот Владимир, проиграв, незаметно исчез за дверью своей квартиры – обиделся.
А Татьяна из соседнего дома, красивая семнадцатилетняя студентка техникума, затуманенным взглядом обнимает мускулистую фигуру Валерки.
Клавдия, озабоченная обучением Лешего, раскрыла перед учеником старый «Букварь» младшего брата Олежки и сияет от счастья, что Алёша уже читает короткие предложения, а он... А Леший вскинул странный взгляд на её сестру Светлану, приму известного танцевального коллектива.
А у нас во дворе
Есть девчонка одна,
Среди шумных подруг
Неприметна она…
А я все гляжу –
Глаз не отвожу...
– Ча-ча-ча! – причитает грампластинка из раскрытых окон весельчаков Михайловых.
Татка всё понимает: Леший безнадежно влюблён. Пришла такая пора. Настала! Танька втюрилась в Валерку, Леший — в Свету, Ольга — только в себя, Лёлька — в Игоря и Олега сразу. В кого же влюблены братья Михайловы? Людмила из соседнего дома? Володя? Лидочка? Нина Борисова? Любава — только в книги. А Клава? Неужели мечтает о том, что её заберут в большую трёхкомнатную квартиру и дальше нянчить Алёшу Лесовского? А что?
*******
…– У моего брата есть девушка — бывшая одноклассница Аля.
– однажды сообщила Лёлька.
Её наперсница изумилась:
– Такой серьёзный студент. Кто бы мог подумать, что уже и целуется…
Чахлого вида, но с двумя длинными косами ниже талии папина любимая дочка продолжала:
– Она в очках. Тоже умная...
– А Татьяне на окно поставили картошку... – заявила в ответ Татка, чтобы подружка тоже удивилась.
– Как это? – действительно, пронзила её ярко-зелёным взглядом любопытная соседка.
– Вот настанет ночь, а картофелина на леске забьётся в стекло и застучит... Вся семья так и переполошится...
– Наверное, Толик из пятнадцатого – бандит и хулиган – смастерил. Больше некому! Давай обойдём их дом и посмотрим! – внесла предложение любительница приключений.
Они идут, взявшись за руки... Страшно! В час заката кажется Татке, что кто-то тенью подкрадывается за ними вслед. Ужасно, если выскочит и заорёт из-за плакучей ивы у забора пират Толян. А вот и он… Татка крепче сжала пальцы Лельки:
– Смотри! Толик под ивой!
– Да не один... С прыщавой Людкой целуются... Расскажи завтра её сестре Ирке, с которой ты в музыкальную ходишь.
– И расскажу... Ишь, скромница!
Юные сплетницы, не дойдя до намеченной цели, вдруг сорвались, понеслись, спотыкаясь, задыхаясь... И упали, запыхавшись, в объятия родного двора.
Ярко светила лампочка у подъезда, озаряя весёлые лица юношей и девушек. «Отцы», радостно возбужденные после игры в карты, покидали насиженные места и растворялись в сумерках вечера, исчезая в дверях двух ближних домов. Завтра им рано вставать на работу. Учащаяся же молодёжь имела ещё несколько дней каникул.
Татке нравилось пить аромат августовских георгин из палисадника, что источали тревожащий душу запах надвигающейся осени с серыми туманами и затяжными дождями... А ещё так несказанно волшебно наблюдать, как постепенно загораются в небе серебристые искорки звёзд...
– Смотри, Лёлька! Леший с букетом от своего подъезда идёт!
И впрямь Лёшка Лесовский в белоснежной нейлоновой рубашке и при всем параде пересекал двор, приближаясь к их компании.
– Наверное, Клавке цветы несёт за то, что его учит, – предположила, объяснив по-женски свою мысль, Лёлька.
Собравшиеся с интересом наблюдали и уже сладко предвкушали раздачу аплодисментов. Как обычно, при виде Алексея Клавдия встрепенулась и прихорошилась…
Он подошёл к Светлане. Протянув букет пышных астр, прохрипел:
– Я тебя люблю...
Та вскочила. Татка с ужасом подумала, что соседка от стыда наговорит глупостей и обидит Алёшу в лучших его чувствах...
Девушка, похожая на балерину, та, которой рукоплескали в Болгарии, Польше и даже Финляндии, к удивлению всех присутствующих, поднялась навстречу чудаку, прижала цветы к своей груди нежно, трепетно, опустила лицо в их кудрявость… Да отошла с молодым человеком в тень раскидистой ивы. О чём они разговаривали? На каком таком языке? Все от неожиданности притихли. Братья Михайловы хотели ради смеха как-то прокомментировать ситуацию, но Клавдия их предупредила:
– Не надо смеяться над чужой бедой, радостью ли: не знаем, что нас ожидает. Все в руках Божьих...
Минут через двадцать, которые показались Татке долгими из-за необъяснимой внутренней тревоги, Светлана выпорхнула из темноты, то и дело погружая пылающее ярким румянцем лицо в букет. Продемонстрировав Клаве «Алёнку» в большой плитке шоколада за восемьдесят копеек, она тихо рассмеялась: не кривляясь, а удивляясь своей искренней радости первого объяснения ей в любви. Казалось, что все забыли о том, что Алексей какой-то не такой.
Здесь Татка и услышала наяву звон бубенцов женского счастья... И как же ей самой захотелось полюбить! Например, тихого Глеба, что пока тоже только созерцал, сидя на скамье против. Теперь она украдкой к нему внимательно присмотрелась. Удивилась ещё по-детски круглым щекам, тёмному пушку над верхней приподнятой губой... Немного курносый нос... Ой, как нравились его каштановые волнистые волосы! Нежный румянец на смуглой от летнего загара бархатистой коже. Глаза? Подросток постарше, он смотрел немного исподлобья, часто опуская ресницы, что длинными тенями порхали по лицу. А что? Мечтательница улыбнулась своим мыслям, но… прогнала их. Перевела взгляд. Её привлекла фигура Лешего, подсвеченная фонарём дальнего дома. Татка отметила про себя, что он летел на крыльях, видно, выросших от счастья. В свои почти десять она уже понимала, что значит – иметь крылья.
Не сказав ни слова, Светлана поднялась на второй этаж и больше в тот вечер не вышла. О чём она думала? А может, плакала?
Постепенно двор опустел. Соседям в срочном порядке вдруг куда-то понадобилось. Володя вспомнил о телефонном звонке, взяв за руку Лёльку. В этот раз она не упиралась.
Трио Михайловых ушло перевернуть на другую сторону грампластинку.
Глеб, совершенно смутившись под откровенностью взглядов подрастающей чьей-то сердечной боли в лице соседки из четвёртой квартиры, исчез по-английски...
Только романтичные Клавдия, Любава да Татка всё ещё смотрели на звёзды. Печалился диск луны в остывающем небе. Волнующе источали аромат флоксы и бархатцы, прощаясь с летом… Помпоны золотистых шаров склонили свои головы к перекладине невысокого забора у палисадника.
А я все гляжу –
Глаз не отвожу...
– Ча-ча-ча... – вздыхала и грампластинка.
*******
Зима в том году выдалась снежной. Ночью кто-то постоянно просился со двора, стуча в окно: то ли вьюга толкала форточку, то ли замёрзшая птица. А может, старуха с клюкой, которую они с Лёлькой однажды увидели, возвращаясь с горок. Тогда скандалистки с воплями ворвались в тёплый подъезд, бросив лыжи и санки у порога. А на зимних каникулах началось...
Сначала в квартире Коваленко праздновали семнадцать лет дочери. Приглашены были все дамы и кавалеры, познакомившиеся летом, во время теннисных баталий.
– Светке пора уже и о замужестве подумать — выпускница школы! – поделилась своими размышлениями тётя Катя, прибежав к матери Татки за тарелками к праздничному столу.
– А не рано ли? – возразила та, осознавая, что её старшей семнадцать грядет в августе.
– Не рано, Аня! Не рано. Нечего засиживаться в девках... Раз уж так у нас заведено... Пусть лучше на глазах у матери выбирают.
И завертелось... И закрутилось...
Целую зиму и часть весны по выходным в квартире номер восемь встречались парочки: Татьяна с Валерием, Людмила с Толиком, Светлана с Вячеславом. Младшие поддерживали компанию Олегу. Любава и Клавдия контролировали изобилие закусок на столе, хотя у них тоже имелись кавалеры: неизвестно откуда взялся сначала кудрявый Александр, а потом и его друг Николай, осенью отслужившие в армии.
Вечер начинался с чаепития. На столе появлялся сервиз на двенадцать персон, привезённый тетей Катей из Германии в сорок шестом. Так её отблагодарила душевная Гретхен, когда молодая женщина уезжала в родные края с бывшим пленным, также трудившимся на немецкой ферме. К чаю Светлана готовила вкуснейший пирог по новому рецепту, демонстрируя талант прекрасной хозяйки.
Под рюмочку домашней вишнёвой наливки начинался рассказ о недавних гастролях в страны Африки… Уже в который раз рассматривались сувениры, обновки. После наступало время настольных игр – карты, домино, шашки, лото, фанты. И вот наконец в гостиной выключали свет, и белая простыня становилась экраном для диафильмов со «взрослым» сюжетом.
Татку, конечно же, тоже волновали истории любви Отелло и Дездемоны, Ромео и Джульетты. Вовсе не детскими казались сказки о Кае и Герде, Соловье и Розе. Всматриваясь в лицо мавра Отелло, в надёжность крепкой мужской фигуры, девочка чувствовала неясное волнение. Она не понимала, отчего так привлекают его широкие плечи, укрытые пурпурным плащом. Почему так хочется прикоснуться к мускулистой руке? Чёрные глаза, наполненные яростью, хотя и страшили, но будили в груди какое-то ещё неясное томление. Конечно, ей жаль хрупкую красоту Дездемоны, но... Из всех перечисленных героев именно он вызывал желание наблюдать за характером, а не за повествованием. Последние кадры прорывались отчаянием:
– Зачем глупый случай так бессмысленно подкосил могучий дуб?
На корме корабля, плывущего в романтику океана, лежит бездыханное тело, к которому всё ещё хочется прикоснуться:
– Вставай! Живи! Мир без тебя опустел...
Содержание иных диафильмов тоже отличалось занимательностью, но Студент и Ромео слишком молоды, чтобы совершать подвиги и мужские поступки. А Кай? Герда напрасно пошла его выручать: вот увидите, что шмель променяет зрелость её чувств на легкомыслие какой-нибудь Лёльки! Дайте ему только отъесться на бабушкиных пирогах!
После кино свет по неизвестной причине забывали включить, и приглушённость розового торшера располагала к более близким отношениям. Мелюзга же возилась в полутьме с новой железной дорогой, которую привезла сестра для Олега из-за границы. В большом тазу плавал игрушечный катер с моторчиком… Конечно, в такие минуты зеленоглазая подружка больше любила Олега. Татке же приходилось утешать игрой в «Морской бой» Игоря.
*******
Болезненная Лёлька была шустрой и вздорной особой. Критически острой и эгоистичной. Таких слов тогда Татка, конечно, не знала, но очень хорошо ощущала на себе эти свойства характера соседки из первой квартиры. Той зимой во взрослой любовной игре белая мышка заняла активную позицию. Правда, и раньше для своих развлечений она выбирала сопливого Олега, потому что он важно крутил педали неуклюжего трёхколесного велосипеда с подставкой для ног пассажира. Боясь свалиться, Лёлька сзади обнимала вовсе не симпатичного друга, а потом свысока посматривала на остальных девчонок. На посиделках же она уже несколько раз поцеловала его в раскрасневшуюся от вишнёвки щеку, чем дала повод тете Кате высказаться:
– Невестка подрастает!
По сей причине в самом начале февраля именинница Лёлька получила щедрый подарок от семьи Коваленко: толстенную книгу «Незнайка на Луне» и зимнее трико, а попросту — панталоны. Нежно-абрикосового цвета… Протянул ей пакет кавалер, который другой рукой всё вытирал да вытирал под носом. Ещё не догадываясь, что в праздничной упаковке, милое создание чмокнуло Олега бантиком своих губ…
Развернув пакеты после сладкого мероприятия с тортом, в горьком недоумении соседка впала в громкую истерику и слезами промариновала плечо Татки:
– Зачем? За-а-а-чем он меня так опозорил?
Её милая мама – тетя Маша – доходчиво объяснила дочери причину такого порыва мужских загадочных чувств:
– Олежек не хочет, чтобы ты так часто болела! Вот какой заботливый жених подрастает!
По-видимому, поэтому Лёлька в будущем и не захотела стать женой владельца необъятных детских сокровищ. Трёхколесный велосипед! Железная дорога! Даже катер с моторчиком. А ведь парень хотел сделать как лучше! Да… Необъяснима женская логика… Отсутствие её всякого присутствия!
Татка по-другому играла свою роль, услышав подсказку природы. На Игоря, рыжеволосого рыхлого мальчика, она смотрела по-матерински, помня, как ещё совсем недавно он появлялся во дворе в смешном розовом пальто с плюшевым капюшоном от старшей сестры Ольги. Ну вылитый пупс! Такой уже был у неё в игрушках – почти реальных размеров кукольный ребятёнок с набором шапочек, ползунков и пеленок. Они с Лёлькой частенько переодевали пластмассового малыша то в голубые, а то и розовые штанишки...
– Хочешь вкусненького? – с такого вопроса начала Татка свою тактику любовных отношений.
Однажды сладкая парочка умяла содержимое небольшой кастрюльки, что мама «невесты» приготовила перед уходом на дневную смену. Так и остались Любава с папой без второго… Уж очень вкусной оказалась ванильная молочная каша с крупинками пшена и жёлтыми лужицами сливочного масла! Других чувств к случайно доставшемуся третьекласснице кавалеру девочка, к сожалению, не испытывала, относя его к категории милых дурачков. Просто умилялась его детской слабости, невинности наивных помыслов.
И целоваться ни с кем из дворовых не хотелось... В её воображении всё чаще возникал героический образ молодого капитана Грэя из диафильма про алые паруса, где Татка узнавала себя, свой стиль поведения в странностях Ассоль. Да и слава Богу, что предполагаемая свекровь Александра Ильинична принципиально не называла её будущей невесткой. Где уж там нам – дочерям простого начальника цеха – перед его величеством главным бухгалтером целого завода? Правда, не раз сановник потрясал дом своими пьяными выходками: распускал руки. И летящая от головокружительной карьеры мужа в заоблачную высь мадам Шурочка неделями гримировала на своём лице синяки. А так он был угрюмо спокойным, незаметным – бывший узник фашистского концлагеря.
Отцов в их дворе, объединившем два дома и двадцать четыре квартиры, было много. Низкого и высокого роста. Трудяг и разгильдяев. Пьющих беспробудно и умеренно. Начальников всех рангов и рядовых. Папа Татки среди них занимал позицию в первой тройке предпочитаемых. Он был всем хорош: среднего роста, среднего телосложения, средней приятной внешности, средне общительный, руководитель среднего звена... Парторг цеха. На автомобиле принципиально не ездил.
– Зятю деньги на машину собираю, – смеялся он, когда остальные мужчины удивлялись, что такой весьма обеспеченный человек предпочитает велосипед и мопед.
– Золотая середина... – комментировала характер мужа мама Татки.
Лидером среди папаш считался отец Лёльки и Володи. Подполковник в отставке. Военпред. Возил жену, дочь, а часто с ней и Татку, сначала на новеньком розовом «Запорожце», а потом и на белоснежной «Ладе». Таких потрясающих подарков, как он, никто из родителей себе не позволял! Первый цветной телевизор в доме тоже приобретён им, Александром Павловичем.
Так приятно было смотреть, когда они с женой, ухоженной полнеющей блондинкой в длинном бархатном платье цвета тёмной зелени, гуляли в парке, где по выходным играл духовой оркестр! Вёл её аккуратно, под руку. Работать на заводе не заставлял, потому что получал большую пенсию военного и зарплату начальника заводского управленца.
Может быть, кавалер многочисленных орденов и являлся идеалом мужчины для подрастающей Татки? Она имела возможность часто рассматривать красивое лицо с карими глазами, гладко выбритыми щеками. Чувство надёжности вызывала и его плотная фигура в прекрасном дорогом костюме.
Александр Павлович воспринимал присутствие подруги любимой дочери добродушно, хотя чужих в своём доме не терпел. Правда, никогда не проронил к ней ни одного слова. Не назвал по имени. Ни о чём не спросил. Только однажды... Но об этом ещё впереди.
*******
К марту месяцу молодежь на посиделках в квартире Коваленко вовсе раскрепостилась. Светлана бесцеремонно взбиралась на колени к Славке. Людмила млела в объятиях Толика. Татьяна откровенно целовалась с Валеркой. И только Любава с Клавой горячо обсуждали вновь прочитанную книгу о любви. По-видимому, поэтому на лестничной площадке нервно покуривали кудрявый Сашка с другом Николаем.
В таинственной обстановке полумрака было что-то нехорошее… От чего Татка немела? От чрезмерного откровения демонстрируемых интимных отношений? Пылающих щёк юных дам? Блестящих (не сияющих) глаз кавалеров? Расстегнутых до нельзя пуговиц девичьих блузок и мужских рубашек? Её возмущали бесстыжие скольжения грубых пальцев по нежности лебединых бедер, груди, живота… Возможно, злило и то, что кудрявый Сашка в скором будущем станет нагло лапать её Любаву?
Месяц май всё вдруг круто переменил... И теперь влюблённые целовались под роскошными ивами, посаженными, казалось, так недавно тонкими прутиками. Стена зелёных ветвей, касающихся земли, скрывала соловьиные парочки и после заката.
Лёлька с Таткой ахнули, когда однажды обнаружили, что в предбаннике подъезда вытворяла Светлана с кудряшом Сашкой, прикрыв стыд тонким плащиком из модной ткани голубого цвета. По их мнению, дело тогда дошло до пика отношений между мужчиной и женщиной. И Татка вспомнила свою давнюю беседу с Валюшей в их летнем штабе из смолисто пахнущих досок.
– Неужели от таких чувств люди сходят с ума? – испугалась слегка обезумевшая девочка.
Рядом стоящая Лёлька раскрыла от удивления рот и уже не отрывалась от созерцания происходящего. Сашка тоже не мог остановиться, запрокинув назад свою пышную причёску, а Светка, раскинув крыльями руки, заботливо прикрывала это чучело с острым кадыком на изогнутой шее. В подъезде стоял смрад самогонного перегара...
Наконец девчонки прыснули, не сдерживая смех, и бегом преодолели две ступеньки, ведущие на лестничную площадку. После такого приключения пришлось хорошо отдышаться, прежде чем зайти в квартиру.
Теперь фигуры на клетках игры в любовные чувства расположились по-иному. Людмила целовалась с Валеркой. Красавица Татьяна скоропалительно вышла замуж за хулигана Толика, сына большого начальника завода. Все переиграли? Зачем? И когда только успели?
*******
Леший по-прежнему приходил в их двор. Отец устроил его работать помощником шофёра мусорной машины. Лёша бережно отбирал у стариков вёдра для отходов, хотя те бодрились и старались по-молодецки забросить их содержимое в кузов. Пятачок возле канализационного люка он опустошал от череды пакетов, оставленных работающими жильцами. Помогал и ребятне справляться с неприятной работой. Был доброжелателен, услужлив, аккуратен. Его хвалили и даже грамоту в ЖКО вручили. На Светлану парень теперь смотрел издалека и больше не ставил в неловкое положение перед потенциальными женихами. Наверное, мама ему как-то сумела объяснить, что к чему. Положив свои большие ладони на колени, прикрыв веки, слушал, как подвыпивший кудрявый Сашка, играя на гитаре, подвывал:
Видно, не судьба. Видно, не судьба…
Видно, нет любви. Видно нет любви…
Я сейчас один. Я сейчас один…
Счастье, где же ты?
Светлана при Лёше со своим ухажёром не общалась, не обнималась, не кокетничала. Грусть заселялась в её глазах. Татка всё примечала и размышляла:
– Вот если бы Лесовский не был болен, то лучшего мужа для Светы и не найти: не курит, не пьёт, чистюля, добрый, работящий, не жмот... Из семьи хорошей. Родня прекрасная. Не то что отец соседки — алкоголик с золотыми руками.
После войны тот был бригадиром у фрицев, возводящих рабочий квартал, потому что с времён плена хорошо знал немецкий разговорный язык. Тогда ему и позволили выбрать себе квартиру в одном из домов. А Сашка? Тоже алкоголиком будет... Да ещё и тунеядец: мамины деньги пропивает. Всё никак после армии на работу не устроится. Гуляет!
Светлана вышла замуж за кудряша зимой, а в апреле родилась Алёнка — красивая девочка, тихая, спокойная, здоровенькая. Семейная жизнь молодых с самого начала не заладилась. Алёну нянчила Клавдия. Светлана же по вечерам продолжала получать образование в техникуме, делала карьеру на производстве, занималась, как прежде, танцами и выезжала за границу на гастроли.
Был погожий сентябрьский денёк. Лето всё ещё напоминало о себе. Цвели георгины, астры, золотые шары. Благоухали флоксы.
Как обычно, Клавдия накормила пробудившуюся ото сна племянницу и отправилась с ней во двор на прогулку. Вынесла и ведро с мусором. Подошла Любава, у которой случился выходной:
– Давай сфотографирую вас!
Пятимесячная живая кукла замечательно позировала, заглядывая в объектив фотоаппарата «Смена». К лицу ей розовый костюмчик с бриджами и милым платьицем! На ножках – жёлтые пинетки с шитьём и такая же лёгкая косыночка.
– Алёнка! Посмотри на тетю! Клава! Возьми девочку на руки! А теперь в коляске с погремушкой! Ну всё... Побежала проявлять плёнку!
Как обычно, в это время приехала грузовая машина, чтобы собрать у жильцов мусор. Как бывало, Алексей, справившись с работой, забросил совковую лопату в кузов... И вдруг «мусорка» сдала назад... Двинулась к коляске...
На отчаянный вопль Клавдии сбежались все, кто её услышал. Под задними колесами грузовика поперек лежало бездыханное тело Алёши Лесовского. Рядом валялась опрокинутая летняя коляска. Ребёнка Клава успела выхватить, благодаря тем секундам, которые обеспечил Леша.
Предыдущая Следующая
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
