Передо мною - последняя версия истории об Ивасе...
Глава 11
Сквозь седую вечность
1.Синий, белый, жёлтый...
Цветовые сигналы красивой импортной новёхонькой куртки...
Знамя запланированной победы на зелёной траве?
Берег. Озеро... Любопытные карпы...
Он — с фрески «Гуцульский танец».
Я — Ассоль...
«Панно! Жінці не можна сидіти
на вогкій траві! Прошу!»
Предисловие к роману? Его завязка?
А НАДО ЛИ?
Ярко-малиновый закат над шевченковским краем...
Контрасты августовского предвечерья:
темный силуэт притихшей вербы над водою —
золотистые волны у моих узеньких босых стоп...
А СТОИТ ЛИ???
«Доню! Ти чия? Вчитимеш наших дітей?
Двадцять один рік?»
Школа. Аквариум класса, пахнущего краской.
«Панно! Вітаю!» Світлий костюм
з присмаком кольору пряженого молока...
Чорна сорочка... Біла срібляста краватка...
Контраст!
2.На столе — фотография.
«Доброе утро, Орфей!» Чёрные очи...
«А я хочу лишь одного тебя обнять...»
Хлопок по глянцу стола...
Фото — лицом вниз?
Против — сталь серых глаз:
«Ось так!»
Он резвится среди моих новых подруг, как дитя...
«Гуцульский танец»?
Модная львовская стрижка…
«Кава... Кав’ярня...” Філіжанка ЛЕЖИТЬ?
Пижон! Контраст...
Серые глаза — ЧЁРНЫЕ ОЧИ...
Изысканная аккуратность густых русых волос —
игра радуги с переливами вороньего крыла в пышной чёлке.
Небольшая изящная кисть руки —
мужская сила в крепких пальцах на две октавы...
Теннисист с внешними данными книжного Печорина –
смуглое Притяжение с длинными густыми ресницами...
ПРИТЯЖЕНИЕ! Притяжение... Где ты?..
3.Сірі очі сміються... «Як кличе тебе мама?» «Івась...»
Ми граємося вдвох, наче діти:
Він підхоплює рибку мого тіла
Та з легкістю долає перепону дощової водойми.
Шкільний город...
Що ми там робили? Здогадайтесь!
Моє серце не тріпотить, а радісно сміється...
Огірочки! Кабачки! До обіду.
Задумливо підійшов
після мого відкритого уроку,
де сидів світлий та натхненний
за новенькою партою у промені сонця.
Дивувався очима,
прислухаючись до тембра голосу.
«Таню! Я не впізнав тебе...»
Зажурлива задумливість...
Насуплені русяві бровенята...
Тихий... Піднесений...
«Я так не вмію... Причаровуєш... Мороки?»
«Але ж справжня жінка — трішечки Відьма!»
Уроки... Мороки... Тетради...Зошити.
4.Окончание учебного года!!!
Дурман белой акации
в полуденной жаре...
Дети из пришкольного лагеря отдыха
уже разошлись по домам…
«Вчителю!» – мала школярка
провела долонькою по стрижці Івася,
Притулилася ніжно й закохано
До засмаглої його шиї.
«Івась Васильович!»
«Тетянко!»
Спалах мого здивування
І тихі ревнощі до малої Джури...
Срібляста луска озера-рибини (може, змії?).
Спокуса прохолоди річковою водою...
Магія п’янкої м’яти... Блискавка краплі
На засмаглих м’язах Івася…
Чи можу встояти?..
Чорні очі?..
СІРІ — в яскравій блакиті!
Гупало в серці…
Здивування у його погляді...
Невже почув?
...Літні канікули вдома!!! Лист від Івася?!
5.Тридцять перше серпня.
Кабінет історії.
«Таню! Допоможи з паперами!»
Підсів до першої парти!
Такий рідний! Скучила.
Прийняла поглядом –
Злякано відсахнувся...
«Ну що знову не так?»
Залився фарбами літнього світанку...
Тривожно прошелестів:
«Не можу поруч сидіти...»
Щире здивування: «Чому?»
Раптом вибухнув сміхом:
«Дружок заважає!»
Який ще зайвий «дружок»?
Не второпала!..
Цілий день потім хитренько
Собі ж і посміхалась...
Ріка часу швидкоплинна...
Зимові свята... Чорні очі...
Де ви? ПРИТЯЖІННЯ...
І знову свята! Весняні!
ЧОРНІ ОЧІ! Ви де?
Зошити... Уроки... Мороки... Кінець травня!!!
6.Біля великої сучасної будівлі школи —
Лави, лави...
Ніч! Оксамитова, літня!
За ліхтар править повний місяць.
Північ співає, кумкає, розмовляє...
Оксамит огортає й душу...
Шепочуть зірки... Дивуюся,
Бо бачу-відчуваю в темряві
Очі Івася — вони ЧОРНІ.
Серце калатає!
Раптом його русяве волосся
Пригорнулось до моїх стегон.
Пишне, духмяне, дитяче...
Зорі з подивом дивляться
На двох землян...
Невже накреслили долю?
Як же запекло в грудях…
Чомусь куйовжу
Львівську зачіску хлопця.
Його розпашіла щока
Вже біля моєї долоні.
«Ні! Я ще НЕ маю БАЖАННЯ...»
Тільки НІЖНІСТЬ...
ВСЕ, що можу...
7.Велетенські липи. Стомлені ноги
У прохолодному струмку.
Тиша. Полудневий спокій...
Обличчя колег під білими хустками —
Проривали бурячки разом з учнями.
«Петрусь називає мій живій «пузельце», –
мружить очі рябувата повновида
Ліна з надзвичайно стрункими ногами.
«Тетяно! Не вимучуй хлопця!
Одружуйтесь!
Ви такі схожі —
Обоє русяві, сіроокі. Вчителі!»
...Краплинка поту
На акуратному носі Івася.
Смакує борщ.
Очі сяють: «Я сьогодні закохався
В рівненькі ніжки
З-під довгенької спіднички,
Що впорядковувала бурячки переді мною!
Як нахилиться... низенько! ЙОЙ!»
«А спідничка з десятого класу
Чи, бува, Ліни Петрівни?»
...Бадмінтон — гра витончена.
Піонервожата Рита —
Дівчина висока, міцна,
З сильною рукою трудівниці…
Довга шовкова спідниця підтягує й мої 162!
Велика ракетка кульбабкою
Підносить стрілу мого тіла у стрибку.
Івась широко розплющив очі,
Не вірить у щось своє...
Я злітаю й злітаю над лукою
З ромашковою заметіллю...
8.«Таню! Я сьогодні ночуватиму
Біля тебе!
Вдягни свою улюблену темну сукню
З червоними квіточками!»
З легкістю відповідаю:
«І ти щоб був файний легень!»
Здуріла зовсім?.. У голові паморочиться,
Бо зазирнула крадькома
В сяйну блакить очей
СВОГО Івася...
Солодке нетерпіння...
Невже?..
9.У високе вікно моєї кімнати
Б’ється нічний метелик.
Вишуканий костюм молодика
Та моя святкова сукня
У безладі височіють на стільці
Поруч вузького ліжка...
Як це сталося?
Майже нічого не пригадую...
Біля, зовсім близенько,
Тихесенько сьорбає повітря
Мій перший в житті ЧОЛОВІК.
Дивлюся в обличчя: рідне й чуже...
ОЧІ ЧОРНІ? Яка вже тепер різниця?
Наталка Ростова? Той далеко –
Цей поруч?..
Ніжні тіні... М’які вії...
М’язи на плечах
З прихованою блакитною струною,
Пульсуючою молодим життям...
Спраглі вуста у пахощах суниць.
Пряжене моє молоко із маслом
З-під шоколадно запечених вершків!
«Танечко! Загорни вище суконьку!
У жодної десятикласниці у світі
Немає таких рівненьких ніжок, як в тебе!”
???!!!
«Жодна з дівчат не вразила мене
Такими стрибками у блакить!
Неначе балерина Катя Максимова!
«И вдруг прыжок! И вдруг летит...
Летит, как пух из уст Эола...»
Ціла парасоля з ніжних ромашок
Біля набряклих моїх грудей!
Нестерпне БАЖАННЯ занурюється
Й знову псує зачіску Івася...
Долонею з ніжним струменем
Торкаюсь його щоки, шиї...
Залізні груди спортсмена, тугий живіт...
Запалюю ще нижче...
Він тремтить, горить, палає... Вибухає!!!
Феєрверк від мозку й тіла!!!
Злет... Високий... Космічний!
Нестямний! Неосяжний!
Початок ПЕРШОГО КОНЦЕРТУ Чайковського
для ф-но з оркестром!!!
Молоді... Завзяті... Абсолютно голі,
Неначе Адам та Єва з полотна доби Відродження...
Дурнуваті... Розпечені почуттям, відчуттями...
Прибиті щастям НЕЗНАНИМ!!!
Івась обійняв ззаду,
Коли хотіла піднятися з простирадла.
«Аби ти бачила, які лінії,
Яка графіка гнучкої шиї, спини,
ТВОЇХ КРИЛ
У шовках ніжності!»
Він несамовито притиснувся
До пухкеньких пиріжків дівочих сідниць...
Зойк! Спалах! Феєрверк!!! Безтямний злет...
Знову й знову...
10.«На кого я схожий у… ТОБІ? Хто я?»
«Хто?.. Змій-спокусник,
Що теплою своєю плоттю
Розвів дівочу цноту...
Зевс-бик, котрий,
Неначе електричним струмом,
Викрутив у дикому хтивому танці
Єство жіноче...
НІ!!! Не так!
Біблійний Давид,
Що своєю пращою
Здолав Голіафа
Дівочого сорому,
Страху,
Забобонів й
Гордощів!»
Мраморное изваяние...
Типичный ракурс
На альбомном листе книги об искусстве...
Да! Это ТЫ!
Не понравилось?.. Почему?..
Юный! Лёгкий! Не громоздкий –
Богоподобный!
Может, Гермес?
Женская романтичность –
ВЕЧНОЕ мужское СОМНЕНИЕ...
До летних каникул ещё семь дней...
ДУЖЕ старався!
Ресторан в районном центре –
Неожиданный сюрприз...
И что здесь хорошего?
Обед можно приготовить и вкуснее...
Музыка? Приклеенные к деньгам
Улыбки оркестра?
Удивляюсь... Зачем?
Я ХОЧУ!!!
ЛЮБОВАТЬСЯ тобою
В отсутствии свидетелей...
Универмаг. Отдел «Золото».
«Допоможи придбати подарунок!»
Моя таємна надія на обручку...
«Не тобі: доньці начальника зі Львова.
Нічого особистого. Це «взятка»!»
А ночі ще більш гарячі...
Ну ДУЖЕ старався!!!
«Не відпущу до Євпаторії!
Що моїй розпеченій жінці там робити?»
Ревнощі? Да я...
«А ти мені хто?..
Я НІКОЛИ не бачила МОРЯ!»
11.Море зустріло
Щасливими очима Івася...
Морська хвиля
Гойдала його руками!
Лаванда пестощів
Розпалювала пристрасть…
Сонце!
Які великі блискавки крапель
На моїх шоколадно
Засмаглих стегнах!
Це – для НЬОГО!!!
А груди жінки
Завжди видаюсь БАЖАННЯ!
Боже! Які ж вони вперті!
Улюблена сукня, що торкалася тіла
Мого богоподібного Давида...
Чи Гермеса? Йой!!!
...Незабаром серпень!
Останній рік на чужині,
Хоча й шевченківській…
Обручка? Весілля? Без сумніву!
Несамовиті листи від Івася...
12.Кульмінація очікування!!!
КРОКИ ПОВЗ???
Чому ж відсутній феєрверк?
Може, будуть свічки? Келихи?
Пропозиція на одному коліні?
Море червоних троянд?
Зачаїлася в обіймах непорозуміння своєї кімнати...
Ти смієшся з мене, моя посмішко?!
Тиша... Нічний метелик все б’ється
У шибку високого вікна
Колишнього панського маєтку...
За склом темна смерека
Притулила біля себе світлу берізку...
Панно! Ви сьогодні з ким?
«Я ПРИЇХАВ ЗАБРАТИ СВОЇ РЕЧІ...»
Золотий ланцюжок з підвіскою?
Подарунок дочці львівського начальника?
Ні посмішки... Ні сяйності...
«Ти мені — перша жінка. І все!»
Промовчала: «Ой, не кажи неправду, хлопче!
Он як тремтять вії без погляду...
Як же безсило впала рука твоя...
Чомусь так боляче затиснуло тобі скроню...»
Мовчання, мовчання...
«Підеш зі мною... Шлях до міського вокзалу
Тривалий... Дуже тривалий…
Підеш обов’язково, бо ще щось із собою скоїш...»
Соняхи... Скошене жито... Стежина...
Раптом з вуст, що мені
Ще палають духмяністю суниць:
«Це помста за Ту, яка зі мною не схотіла...
Пробач: тобою помстився...
Теж вчителька літератури
У моєму юнацькому випускному.
МОРОКИ... Через них вивчив
«Євгенія Онєгіна» на спір.
Цитуй — я продовжу!..
Не запитуй! Ще боляче!»
Я ж НЕ ЗНАЛА,
Що та музика чарівна
Не для мене, а
Для іншої БУЛА…
Потяг до Козятина…
«Не заходь до вагона!»
Відвернулася й пішла.
Відчувала, що цілує-заціловує.
Його чарування реально торкалися
Моїх спини, рук, шиї, сідниць...
А ще ніжністю вітерця
Вони пестили й пестили
Трикутник шиї
Під маленькою сережкою джури
З чорною перлиною.
Не відповіла, хоча знала й відчувала:
Він загадав бажання про Щось,
Якщо я озирнуся...
Не озирнулась...
Теж помстилася!
Стежка. Скошене жито. Соняхи…
Йшла хитаючись. Надломана калина...
Несла пекучий сум невід’ємності долі...
Чорно-білої...
Зошити... Мороки... Чужі-рідні діти...
У запорошеному впала
На засніжене поле простирадла.
Рік? Два? Вічність?..
13.Стуком метронома в сердце –
Отсчёт часов, секунд…
Холодный ужас последней встречи.
Уже без горячки.
Он ровно дышал рядом.
Мне же мучительно не спалось...
Сверлила мысль:
«Вот почему целовал
Только руки:
По-львовски, с уважением склонив голову...
Панно!»
Приглушённая истерика разлуки:
«Как я теперь не люблю бой часов!»
Удивлённый взгляд серых глаз:
«Когда-то ты мне скажешь «спасибо»,
Что обрубил сразу...
ОСВОБОДИЛ...»
14.Благодарю! Благодарю!
Но это уже сквозь седую вечность...
Благодарю от своего имени,
От лица не твоего сына,
От любви Того,
Кто рядом со мной сегодня.
Благодарю за первый опыт и
Высокую СВОБОДУ полёта.
...Синий. Белый. ЖЁЛТЫЙ.
Цветовые сигналы красивой новёхонькой
Твоей куртки….
Не затормозила! Но...
УЖЕ ДАВНО НЕ БОЛИТ...
Але чому вітерець інколи
Так палко цілує
В трикутник шиї
Під сережкою джури?
А з початком літа мене бентежать
Грона білої акації…
Ще й срібло блискавок у крапельках води…
Духмяність суниці…
Чомусь й досі пригадую малу
Школярочку Тетянку…
Чайковский. «БАРКАРОЛА».
*******
Передо мною – последняя версия истории об Ивасе, переданная в стиле потока сознания. До этого «шедевра» попыток было несколько… В разных стилях и жанрах! Отчего же было? Да потому что автор изорвала в клочья все листы писчей бумаги, где стонал, бился в истерике и кричал её плач… Так когда-то лечилась и моя студенческая подруга Лана. Это необычное имя – изобретение самой Светланы: малышкой она не выговаривала слово, которым её называли.
На четвёртом курсе у красивой, умной и успешной девушки начались какие-то неприятности. Я удивлялась:
– Откуда?
Всё у Ланы давно сложилось: интеллигентные родители, сама – умница-красавица, жених – симпатичный молодой человек с улыбкой Юрия Гагарина. С ним в отроческие годы они занимались бальными танцами и с пятого класса сидели за одной школьной партой. Ещё с тех пор ни для кого не было секретом, что крепко-накрепко молодых людей связывала романтика чувств первой любви.
Моя подруга – не то, что я: всё делала правильно. Вовремя повзрослела. Вовремя поумнела. Ежедневно утром быстро и красиво наносила себе лёгкий макияж, наряжалась в приготовленную с вечера одежду, что аккуратно висела на плечиках, дожидаясь своего часа. Береты, жилеты, пуловеры и кофточки у неё как-то сразу получались необходимого размера. Я же частенько снова и снова распускала неудавшееся вязание…
Лана правильно и незаметно осветляла свои волосы, пышно украшавшие её умную головушку в причёске модного тогда каре. Их золотистые искорки так необычно сочетались с сиянием глаз чайного цвета в обрамлении тёмных ресниц! Безупречная русская речь выгодно отличала нашу любимицу среди сокурсниц, говоривших с мягким южным акцентом.
В те годы мне было совершенно непонятно, почему уже в конце третьего курса она вдруг однажды взорвалась:
– Ну не могу я ходить на эти лекции! Давай сбежим в кино!
И мы сбегали… Много раз… Моя никак ещё не повзрослевшая дуреха тогда и не догадывалась, что появление в аудиториях только одного из наших пастушков было тому причиной…
– Ланка! Ты что? Ведь сегодня мы с ним прощаемся навсегда… На четвёртом Димыч преподавать у нас не будет…
– Не могу!!! Понимаешь, не могу! – спазм, перекрывающий голосовые связки, давал возможность прошептать ей только эти фразы со слезами в глазах.
К двадцати трём годам моя заторможенность наконец стала понимать студенческую подругу в необычном смятении и моих чувств. Тогда, правда, СветЛана уже родила дочь от своего предполагаемого генерала, за которого в конце выпускного курса, как и планировали они вдвоем, вышла замуж. Как-то по-тихому, без помпезности, что не было свойственно остальным нашим невестам. В добровольную мою ссылку Лана направляла редкие письма из дальнего гарнизона, куда поехала безропотно, подобно жёнам декабристов.
К тому времени моё сердце, всецело принадлежавшее Сергею, тоже дало сбой и теперь не знало: биться ли ему без Ивася? Долго от того не было писем. Да и я предпочла молчание. Однако в феврале легеню исполнилось двадцать пять, и моя открытка вместе с посылкой от родного девятого класса Ивана Васильевича отправилась во Львов.
В ответ – короткое письмецо с благодарностью: кроме нас, никто из друзей его не поздравил. Да и не мудрено. Как угадать адрес воинской части? Ведь то наше послание получил не он, а Марьяна, что тоже дожидалась теперь младшего брата из армии в домишке на краю западной столицы Украины.
Между строк записки лейтенанта читала ещё и о том, как парубку было одиноко и скучно без шума школьных перемен и сияющих детских глаз. И все же он мужественно шёл к цели: большие и малые звёзды на погонах своим блеском вдруг стали привлекать его больше, чем чувства тех, кто львовянина полюбил.
Как когда-то Лана, я сначала неистово строчила, а потом рассыпала мелкие кусочки бумаги со стихами, балладой и даже пьесой. С остервенением сгребала веником этот мусор призывов к розовому пеликану, так внезапно свалившемуся на планету моей души. С чувством мести и отчаяния плач и стенания сгорали в топке, просыпаясь серым пеплом через решётку в отсек, откуда я их совком выгребала, размазывая по щекам грязные потёки.
Зачем уж так убивалась? Меня не оставляла обида на Ивася за предательство? Конечно, поступил он очень грубо и нетактично! Уничтожающе наступил на моё человеческое достоинство… Была всему этому и более веская причина: как только я закрывала глаза, он тут же появлялся рядом…
Часто ночью становилось даже страшно, когда явственно ощущала, как на соседней подушке посапывает мой мужчина. От него исходило реальное тепло. Он прикасался к руке своею, и золотистый пушок её бархата нежно ласкался к шёлку моего кокона. Искорки нежнейших зарядов проникали в каждую клеточку естества и сладчайшим толчком отдавались в сердце, что сразу же отзывалось мелодиями Моцарта: резвыми, шаловливыми, подобными детской беготне в весеннем саду, где цветут яблони, а в ручьях плавают кораблики с алыми парусами.
Днём же страдалица ловила себя на мысли, что к ужину надобно бы приготовить что-то повкуснее, потому что придёт на вечерний чай большой её ребенок. Она слышала вдруг шелест свежей газеты, пробивавшийся сквозь бормотание телевизора. Моя Татьяна вздрагивала от звяканья ложки, упавшей в чашку – Ивась пил чай… В общем коридоре шаги смешливого гуцула отличались от грохота передвижений нового историка какой-то особенной лёгкостью. Миражи. Миражи...
В ту майскую ночь она спала тревожно, предполагая, что проснётся с головной болью. Утром планировала отправиться на рынок в райцентр, потому что продукты в тумбочке почти отсутствовали. Надо бы и кусочек сала купить да копчёной колбасы с полкило, чтобы загрузить небольшой ящик на веранде, что служил ей холодильником. Как когда-то, захотелось и ранних овощей…
К ней снова «приходил» Ивась. Она просыпалась от его нежных прикосновений. Обнаружив рядом холодную пустоту, снова не то стонала, не то рыдала…
Солнечный луч ярко пробился сквозь полосатые школьные шторы. Восемь? Проспала! ПАЗик, забирающий рабочих на завод в семь тридцать, давно уехал. Теперь надо идти на холм, чтобы пешком добираться до конечной остановки городского автобуса.
Так она размышляла, пока снова не уловила знакомые звуки, рассыпавшиеся по стеклу. Несколько минут назад какая-то птица, по-видимому, крылом случайно задела раму ли, форточку или реечку, что поддерживала фрамугу. Это её и разбудило?
Звуки повторились снова… Кто это? Неохотно подойдя в ночной рубашке к окну, Татьяна слегка раздвинула штору. Никого… Только отвернулась, как мелкая дробь вновь прошелестела по стеклу. Набросив на сорочку куртку, вышла в веранду…
Её ослепило солнечным светом. В окошки со старинными витражами постукивала сирень. Гроздья крупных соцветий в порывах ветерка прижимались к прозрачной плоскости треугольников, прямоугольников, квадратиков, распластав мелкие крестики цветов. Те пружинисто отталкивались снова и снова. При этом сиреневый цвет менял оттенки тона – лиловый, красноватый или коричневатый… Зелёные листья в жёлтых стекляшках становились салатовыми. Сказка! В витражах кое-где не хватало разноцветных кусочков, поэтому воздух постепенно заполнял большую прозрачную шкатулку прохладным ароматом весны.
– Таню! Таню! – пропел знакомый голос откуда-то снизу. – Відчини!
– Неужели продолжаются ночные галлюцинации и утренние грёзы?
Она подошла ближе к широким рамам и заглянула вниз. О Господи! На уровне цокольного этажа, запрокинув голову, стоял Ивась и тревожно вглядывался в раскидистый букет сирени, что заслонял ту, которой вот уже с полчаса подавал сигналы горсточками песка.
– Не бросил! Приехал… – отлегло от сердца, которое забилось в знакомых ритмах.
И не осталось ни росточка злости! Буйная радость побудила счастливицу одним прыжком приблизиться к входной двери и провернуть бородку ключа, что обычно дремал в замочной скважине до утра. Почему-то сразу же начала ворчать:
– А нельзя ли предупредить? Ведь для одной себя и готовить ничего существенного не хочется…
– Сюрприз! – расцвел знакомой улыбкой незнакомый солдат, затаив в ямочках щёк и щёлочках глаз лукавую хитринку.
Он был в потёртой форме рядового стройбата. Без погон: с места службы мой лейтенант добирался без увольнительной, под прикрытием, нелегально. Так, чтобы свои же и не застукали…
Лина Петровна щедро отрезала от большого куска увесистую полоску сала. Отобрала из корзинки десяток яиц. Пакет нагрузила картошкой.
– Петя! Там, в теплице, большой огурец «Зозули»! Не забудь и петрушку! – торопила она своего лирично неторопливого мужа. – Хорошо покорми с дороги своего лейтенанта, Таня! Да не суй мне свои рубли!
Пупс Ивась, милый мой дурачок и кокер спаниель в одном флаконе, присел в большом тазу, а я из ковшика поливала его намыленные волосы, мускулистую спину… И снова запененная мочалка нежно скользила по плечам и рукам. Он, хохоча, отбирал упругую розовую подушечку, приводил в порядок вместе со своим «дружком» всё остальное. Потом так же нежно, как и я, проводил ею по моей обнажённой спине… Весёлые брызги! Радужные мыльные пузыри…
– А хочешь анекдот?
Ивась артистичен, и ему ничего не стоит отыграть мини-спектакль и рассмешить до упаду:
– Утром подошла к окну и прочитала: «Выходи за меня замуж, Таня!» Я так обрадовалась, что даже не сразу и вспомнила, что я ведь Оля!
– Хитрый ты, Иванушка! Как поцеловать – так царевич, а как жениться – так сразу же и дурачок!
Я хохочу, потому что всё совпало: и хитрый, и дурачок, и Таня, и даже Иванушка…
– У Волка в суде спрашивают: «Почему хотите развестись с Лисой?»
– Во-первых, она рыжая! – отвечает тот. – Во-вторых, была в первую брачную ночь не девочкой. В-третьих, родила мне поросёнка…
– Судья обращается к Лисе: «Объясните теперь своё поведение Вы!»
– Во-первых, я не рыжая, а золотая, – парирует Лиса. – Во-вторых, всё золото имеет пробу. А в-третьих, если муж – грязная свинья, то кого же ещё я могла ему родить?
Мы хохочем и параллельно жарим картошку на сале! Заправляемся килькой в томате, глазуньей, закусывая и при этом хрустя колечками молодого огурца с капельками «росы».
Наливая в свою большую чашку чай, насытившийся гость продолжает шутить:
– Урок математики у третьому класі. «Діти! – питає вчителька. – Скільки буде 0,5+0,5?» Голос з останньої парти відповідає: «Літра!»
Смеясь до слез, вспоминаю цыганёнка с такой же последней парты в своём третьем «В» и приключения с бароном. Делюсь секретами своей молодости со взрослым кавалером…
– Танечко! Ти, як завжди, не використала моменту! Була б вже баронесою!
Веселье продолжалось до тех пор, пока Ивась не сказал, что уезжает рано утром. В понедельник он должен по-партизански пробраться в расположение своей части.
– Тук! Тук! – отдавало метрономом в голове, в сердце и ритме говора моего мужа. А кем он мне был в те часы? Я сходила с ума от мысли о скорой разлуке. Конечно же, состоялся и неприятный для нас обоих разговор…
После колоссального выброса радости вновь наступили хмурые дни терзаний угрызениями совести. Как же они меня измучили! Редкие письма от старшего лейтенанта были написаны на каких-то блокнотных ошмётках и листочках.
– Пишу тебе во время лекции… Украдкой…
– Не хочу брехати, що мій лист тобі загубився. Не маю наснаги писати! Або ось так, або вже ніяк…
Почерк некрасивый. Иногда слова безвозвратно теряются в неразборчивости их написания. Я снова злилась, потому что не находила в них то, что искала, вспоминая испепеляющий меня диалог.
– Ты, Таня, странная! На твоём месте другая, прежде, чем мне отдаться, потребовала бы обещания жениться… А ты? Меня мучает и то, что твоя «училка» всегда права…
– Давай так: сегодня прав ты, а завтра – я! – полушутя ли, полусерьёзно возражаю Ивасю, желая всё превратить в игру.
– Да! – сердится он. – С тобой очень легко, потому что ещё и умная… Я тебя люблю, но как-то странно… Да не цитируй мне Лермонтова! А любишь ли ты?
– Наверное…
– Хотя бы сейчас соврала, а то это твоё слово меня напрягает. Сможешь ли жить без школы? В доме моих родителей много работы: огород соток пятьдесят. Коровы, свиньи, птица… Справишься? Когда же тетради проверять? Только полставки в детском саду… Больше не позволю!
Мне так хотелось его спросить о том, разве родителям их дочь помогать не собирается? Или свою кровинку жаль более? Промолчала. Было ещё много вопросов. И о детях тоже…
– А если забеременеешь? Без мужа?
– Сама справлюсь! Родители мои помогут. Они очень ждут внуков!
– Не смей так говорить! Сама она… Если не скажешь мне о нашем ребёнке…
И здесь начались такие угрозы… Стало страшно! Посмотрела на Ивана совсем другими глазами. Нет! Он не шутил. Я поверила… И в душе что-то перевернулось. Не в его пользу разрешилось…
– Ты хоть осознаёшь то, что все мужчины ходят налево? Когда-то и я пойду!
– Держать тебя не стану, но женой такому негодяю не буду! Сам всё хорошее и разрушишь…
– А как же дети?
– Без тебя обойдёмся!..
– И ты после этого мать? – уже орал во всю мощь своих легких тот, что пока не числился даже отцом.
– А нельзя ли нам жить самостоятельно? Так, как хотим мы, а не твои родители? Отец имеет льготы на получение ещё одной квартиры – по расширению жилплощади. Поехали к нам!
– Сколько за тобой приданого дают?
– Тысячи четыре!
– Этого мало, чтобы свой дом у вас построить! Надо тысяч двадцать… Да и знаешь ли ты, что такое стройка? Я уже знаю!
– Кооперативной обзаведёмся… На две комнаты с твоими деньгами средств хватит… А уж потом посмотрим. Ведь у нас всё ещё впереди!
В тумане воспоминаний всплывает и то, что фейерверков как-то заметно поубавилось, зато появились новые ощущения. Диффузия постепенного проникновения в каждую мою клеточку хмеля жизненных сил молодого мужчины была настолько явственной и стремительной, что напрочь затмила первые впечатления от нашего с ним соития. Моя вьющаяся роза, уже крепко-накрепко соединённая с резвыми побегами иного растения, от этого только выигрывала: тугие маленькие бутоны на моей груди тогда весьма скромных размеров распускали цветочки алых лепестков. И это было ПРЕКРАСНО!
Хмель Ивася нежно обнимал, я пряталась у него подмышкой, ища защиты. Легень прикрывал своим крылом Танэчку, нежно шепча:
– Яка ж ти в мене ще маленька дівчинка! Це так дивує!
О! Сколько нежности он вкладывал тогда в каждое своё движение, слово, чувства! Как бережно прикасался к той, которую несколько минут назад строго отчитывал и уличал неизвестно в чём. Так мог ворковать над своей женщиной только влюблённый и любящий!
Обнимая в последний раз, Ивась сказал:
– Ты мне даёшь всё, что можешь. И даже больше, хотя, по-видимому, этого до конца не осознаёшь. А я? От меня мало пользы!
Жалостливо так сказал. Долго думала я над его словами… И что он имел в виду?
*******
В конце августа родной городок принял меня на работу в школу-интернат, куда никто не стремился: там выживали самые сильные. И теперь я старалась выжить тоже…
– Еду со своими солдатами в Краснодарский край убирать урожай, – читала в очередном письме-записке от Ивася. – Собирайся! Хочу тебя видеть: сниму квартиру – побудем вместе целое лето. Адрес и всё остальное сообщу, когда прибудем со взводом на место.
Папа от таких новостей нервно убежал в сарайчик ремонтировать свой мопед, а мама сказала:
– Хорошо подумай, дочка! Не знаю, как надо правильно поступить в твоём случае. Когда-то и мне пришлось ехать из издалёка в Украину, к твоему отцу… Хорошо поразмышляй, нужен ли тебе такой кавалер? Если ты казалась бы ему необходимой, то нашёл бы на самом краю света. А он всё что-то хитрит… Не договаривает… Скользкий тип. Не твой!
Да я и сама хорошо понимала, что тип, конечно же, не мой… И всё-таки засобиралась на Кубань! От волнений и переживаний так исхудала… И снова из зеркал на меня глядели очи Лебедя с картины Врубеля.
Судьбоносное письмо от старшего лейтенанта заставило себя ждать очень долго… Вот от моего отпуска остался только месяц. Потом – две недели… Больше вестей от жениха я тем летом так и не получила.
– Неужели погиб? Сгинул в чужом краю? – совершенно измучилось моё сердце.
А тут ещё и дурной сон приснился…
Захожу в терем родителей суженого. Дом огромный – в два этажа. Без внешней отделки.
– Не достроили… – говорило памятное фото.
Ранние сумерки там пока не предполагают света от лампочки в столовой, где печь да икона в «красном» углу. Именно так встретила меня свекровь – сухонькая, рано постаревшая от тягот сельского труда женщина в скромном платочке. Такой я видела её на снимке, что однажды привёз Ивась. Смотрит на меня отчуждённо. Взгляд сначала прячет, а потом в нём – сплошная мука. На руках моих – мальчик, похожий на Ивася: прехорошенький.
Ничего не говоря, протягиваю бабушке внука. Не взяла… Только муку в тех огромных глазах наблюдаю. Вытягивающую все жилы муку! И проснулась…
– В монастырь можно уйти и не переселяясь в келью, не принимая обета! – снова вчитываюсь в слова Надежды Филаретовны фон Мекк, написанные как-то ею в послании Петру Ильичу Чайковскому. – Звуки умерли… Обеззвучились: ни один клавиш рояля не родит звук, ни одно горло – песни… Музыка умерла, потому что совершилось предательство.
Именно вот в такой монастырь я и удалилась… Навсегда ли? Сначала душу тяжёлой стопой придавил холод поздней осени, а затем и вовсе привалило снегами…
– Таня! Перед Вами упасть на колени? – шептал мне, провожая до автобусной остановки «немец» Макс. – Вместо свиданий я хожу к Вам на уроки…
– Ты сказала, что только со мною пошла бы в разведку! – вторил ему рано овдовевший воспитатель Виктор, сердито стараясь ещё и оскорбить матерными словами, услышав мой категорический отказ.
– Выходите за меня замуж, Таня Васильевна! – искренне предложил очередной Владимир, повзрослевший ученик школы-интерната. – Не смотрите, что я моложе и хромаю. Знаете, сколько зарабатывает сапожник? Квартира у меня уже имеется!
– Танечка! Ты не представляешь, какая ты! – заглядывал в глаза коллеге красивый поэт Станислав.
– Почему ты, Танюша, считаешь, что не сможешь влюбиться в того, кто тебя на десять лет моложе? – удивлялся талантливый Виталий.
Филолог и музыкант, он не раз для меня в учительской исполнял известный шлягер:
Я в весеннем лесу пил берёзовый сок.
С ненаглядной певуньей в стогу ночевал…
Подобных историй приключилось много… Сватали… Хотели познакомить…
– Ты видела, какие у меня красивые дети? – лет в тридцать пять сделал мне «предложение» Алекса, случайно спикировавший в нашу школу большим начальником. – Намёк поняла?
Однако на мужчин я больше не смотрела! Принципиально! Все они – предатели! И у Макса была жена, и у Станислава… И даже у юного Виталия уже подрастал сынишка. А враньё в примитивных комплиментах хлопцы маскировали под литературным термином «художественный вымысел», наивно прикрываясь своим легкомысленным изобретением, чтобы закадрить ничейную барышню. На подобные игры не хватало ни времени, ни желания! А ещё? Я сама себя объявила предателем… Очи чёрные? Изменила самой себе… От этого и ушла в монастырь замаливать СВОИ грехи.
Учительское монашество предполагало только одно служение – детям и школе. В чудесном, почти женском коллективе, работалось комфортно. Я снова встретила коллег, подобных Галине Кирилловне, Лине Петровне, Рите… Вокруг меня снова звенели колокольчики Валерок, Павлуш, Ромашек, Танюш, Лесь да Олечек… Их обществом я тоже лечилась.
*******
Шло время, всё реже приходилось рвать в клочья свои плачи в различных стилях и жанрах. Среди них ещё одну запись я так и не уничтожила. Вот и сейчас перебираю страницы небольшого рассказа «Звонок из февраля».
«Кладбищенским унынием веет от последних дней февраля. Мелкие слёзы роняет небесная бездна на мёртвые остовы деревьев. Останки трав тонкими нитями из последних сил цепляются за неуклюжие ветви.
От их безысходности плачет серый ноздреватый снег, теряя некогда пышные формы. Покатые крыши домов старого квартала – в изодранных полосах снежных бинтов. И только красно-оранжевые, уже закостеневшие шарики плодов чайной розы удивляют глаз редкого прохожего яркими вкраплениями в фон мокрых заборов палисадников.
Тихие улицы провинциального городка в ожидании ранних сумерек… Через несколько минут они стыдливо растворятся в чёрных чернилах долгой ночи…
Сырой воздух промозгло пробирается через открытую форточку и в кухню. Спине же тепло от домашнего уюта и голубых астр газовой плиты… По плечам пробегает холодок. В ушах – ритмы февраля: кап–плёск-шлёп. И ещё раз! И снова…
Тихо похлопывает форточка и позванивает её стекло в капельках воды. Ирина Александровна притянула стеклянный прямоугольник к раме. Плавным взмахом рук сдвинула к центру лёгкие шторы, сквозь которые всё ещё можно различить силуэты уходящего дня. Включила настольную лампу и задумалась.
Как же любила она вот такие минуты тишины, когда тикают настенные часы, золотистой каймой обрамляющие чёрный циферблат. Тихо посапывает сиамец Максюша, смешно раскинув лапы и хвост на кухонном шкафу, точно на верхней полке спального вагона…
Прошёл ещё один день, наполненный повседневной суетой, богатой разнообразными событиями затянувшегося телесериала. Теперь можно отдохнуть, предаться мечтам, воспоминаниям и фантазиям…
Телефонный звонок всегда заставляет вздрогнуть. В эти секунды женское любопытство и ленивая досада неохотно борются между собой. Какие резкие звуки! Ножовкой по нервам… Не брать трубку? Ведь сейчас в её размеренную жизнь может ворваться, например, чужая беда. Или радость? И то, и другое в данный момент – это нежелательный сбой в мягком обволакивании умиротворённой души. Может быть, кто-то ошибся номером? Как не хочется напрягаться ни в одной из данных ситуаций!
Металлический звук оборвался до того, как она подошла к глазастому диску на тумбочке в прихожей. И тут же отругала себя за нерасторопность. Теперь весь вечер станет мучиться в догадках… Ведь однажды… Ей было? Сложно точно вспомнить сколько…
Тогда уж далеко уплыло время студенчества и три года практики в сельской школе по направлению от института. Романтика молодости лёгким туманом стала рассеиваться и ускользать куда-то в безвозвратную даль. Впереди – жёсткие будни работы с «трудными» детьми и с их не менее «трудными» родителями в не самой престижной школе. Вот тогда так же зазвонил телефон. По инерции подняла трубку.
– С Вами будет говорить Львов.
– ???
– Это я… Узнала?
Мягкий молодой голос с оттенком своеобразного певучего акцента снова произнёс:
– Это я! Твой блудный старший сын!”
Да… Вот так однажды мне позвонил Ивась. Прошло лет шесть-семь после того, как совершенно обезумевшая от любви моя сумасшедшая собиралась к нему в Краснодарский край, чтобы провести вместе с околдовавшим мольфаром целое медовое лето…
Он старался шутить, а я вслушивалась в родной голос, что отличался лёгким посвистыванием из-за щели между нижними по центру штакетинками его ровных зубов. Как же было не узнать? И вдруг девятый вал нежности в коктейле с растерянностью и обидой свёл на нет то, что называется здравомыслием.
Тем временем легень рассказывал о себе: семья, два сына, жена – медик. Мне очень просто подсчитать по возрасту старшего ребенка, что женился Ивась «по залёту». Может, и вызывал меня тогда к месту службы, чтобы откреститься от той, что в предыдущий его приезд на Кубань забеременела. Так быстро? Как-то сразу? И где же здесь поэзия чувств, постепенно созревающая по восходящей? А может, за ней дали солидное приданое?
Помню, что во время нашей с ним последней встречи лейтенант предложил:
– Обратись к военному начальству с просьбой заставить меня на тебе жениться. Так многие девчата поступают: мол, обесчестил офицер бедную девушку, а теперь надо исправлять ошибки…
Тогда романтичной барышне такие тактические ходы были совершенно чужды, поэтому моя безгрешная правильность от обиды прикусила губу и промолчала. А вот другая мадам, та, что в омут с головой, воспользовалась ситуацией, которая меня вывела бы за пределы равновесия.
Предположения фантазёрки уже рисовали закрученный сюжет целой трагедии молодого человека, которого обвела вокруг пальца корыстолюбивая чёрная ведьма с приворотами. А его ли это ребёнок? Может, приезжал Ивась ко мне тогда за спасением? Как бы там ни было, но в данный момент кавалер был чужим мужем…
– Ну почему ты такая? – вспоминала, слушая трубку, то, как заглядывал в потоки слёз Ивась в далеком мае. – Не от мира сего? Тебе сложно меня на себе женить? А то и ещё есть одна, которая очень любит…
– Хочу, чтобы всё было по-человечески… – шептала ему в ответ. – Приезжай свататься к моим родителям сам!
Помню, что он сразу перевёл разговор на смех рассказом очередного анекдота:
– Друг! Почему твоя жена так плохо машину водит?
– Потому что к метле привыкла!
Лейтенант потребовал признаться, как на духу, в том, что и я мечтаю ночью полетать на метле… Скорпиону – самому правдивому из всех знаков зодиака – не положено было отрицать. Ведь правда же! Что-то когда-то было…
– Да! Да! – тоже шутила я.
И мы носились друг за другом вокруг стола, натыкаясь на его острые углы, пока я резко не затормозила. Конечно же, нарочно. Как же тогда Ивась меня обнял! Словами не передать…
Пока мой блудный попугай размазывал в трубке историю своих достижений, я благодарила Бога, что гуцул нашёлся, что Всевышний сохранил моего друга, товарища и теперь уже снова только брата…
– А ты меня не узнала? – вдруг задал провокационный вопрос бывший.
Я снова предпочла промолчать…
– Позвонил тебе по телефону старого адреса… Как-нибудь ещё и напишу. Можно?
– Да.
После такого нашего разговора моя монахиня сначала успокоилась, а потом её снова стало ковырять. Об этом лучше прочитать в «Звонке из февраля»!
*******
«Эта история произошла прошедшей осенью. Как обычно, на своей остановке Ирина Александровна вышла из автобуса и направилась к дому. Знакомая улица всегда вызывала у неё чувство успокоения и защищённости. Вот и сегодня, в самом начале ноября, липовая аллея редко желтела одинокими листьями, обнажая чёрный шоколад стволов старых деревьев. Серый день к своему завершению постепенно наполнялся розоватой подсветкой. Какое красивое сочетание цветов! Оттенки туманно-серебристого и нежные краски оперения экзотического фламинго, густая чернота влажного асфальта и грусть охры трепещущего мёртвого листа. Терпко пахло осенью… Ирина представила и себя на фоне увиденной ею картины.
По тихой улице медленно шла ещё молодая учительница: чёрное пальто, чёрные сапожки, серый фетровый берет. Этот скромный образ оживляла тонкая ажурная шаль на плечах – с блестками в лилово-серых кружевах. Сегодня женщине не надо нести тяжёлый пакет с тетрадями, потому что сданы за первую четверть все отчёты и классные журналы с записями по учебному предмету. В руке – только лёгкая дамская сумочка.
– Свобода? – устало радовалась она и сама себе отвечала:
– Да! Жаль, что всего на несколько дней осенних каникул!
Подходя к просторному въезду во двор, ограниченному громоздкими колоннами и забором по обеим их сторонам, отметила, что вдали, в самом конце улицы, где просвет становился шире, показалась фигура человека. Та почему-то сразу привлекла её внимание. Чем? Знакомой походкой, что свойственна молодым мужчинам – пружинящей и лёгкой?
– Кто это? – никак не могла сразу вспомнить владельца оной, хотя всё тревожила и тревожила свою память, которая никоим образом пробуждаться не желала – от усталости ли?
Она замедлила свой шаг, чтобы уже вблизи рассмотреть знакомые черты идущего навстречу. Мужчина приближался. Надутость светлого пальто джерси делало нелепой тонко-звонкую фигуру, модная шляпа с узкими полями не украшала безусое лицо с ввалившимися щеками.
– Кто это? – вглядывалась она только в рисунок подбородка, носа, губ, ведь котелок как-то странно, по-шпионски, скрывал даже глаза незнакомца. Человек-невидимка?
Вдруг идущий навстречу резко свернул с траектории своего движения и, как военный самолёт, зашёл в лоб. Ирине пришлось слегка отступить, шагнув на пружинистый, ещё зеленый газон аллеи.
– Что за фрукт? Странный какой-то… – возмущаясь, возобновила она свой привычный диалог со вторым «я».
Переждав, пока пешеход молча прошмыгнул мимо, резко оглянулась. Ивась? Отчего же так худ? Где усы? Нелепая одежда, будто с чужого плеча…
Несколько продолжительных секунд женщина вглядывалась в странную картинку пухлого джерси на очень худых ногах.
– Если Иван, то обернётся…
Странная шляпа, почему-то глубоко надвинутая на лоб, не шелохнулась… И вот сегодня Ивась намекнул на свой визит в их городок… Всё-таки тот смешной засекреченный тип, конечно же, он!»
Действительность была близка к тому, о чём говорилось в рассказе. Помню, как с дрожью в коленях добралась тогда до ванной комнаты. Пока набиралась всегда оживляющая моего Скорпиона тёплая вода, сбрасывала нижнее бельё. Чёрное. С некоторых пор – только чёрное. Дорогое. В кружевах.
– Вода! Вода! Живая вода! Исцели меня! – колдовала, с трудом вспомнив, что настоящая женщина – немного и ведьма, хотя таковая во мне уже давно умерла.
Кораблик корпуса тела, немного располневшего до её тридцати, то приподнимался, то покачивался из стороны в сторону в приятной прозрачности большой ванны. Грудь вновь наливалась жизнью…
– Ивась! Дурачок! Паршивец! Идиот… Приехал… Нашёл? Долго ли кружил в ожидании? А моя флегматичность сразу его и не признала! – блаженно улыбалась от сознания того, что всё ещё нужна легеню. – Запомнил? Проверил?
Тогда они вместе смотрели телевизор. В интервью седой старик рассказывал о своей весенней Любви. Первой! Юной! Прекрасной!
– Чувства остались, – сетовал аксакал, – а вот имя забыл… Лица не вижу… Не припомню и цвет глаз…
– Неужели и мы вот так же забудем когда-то друг друга? –загрустил Ивась.
Он узнал… Не забыл! А я… Интересно, каким мог бы стать тогда наш с ним разговор?
*******
«Ирина лежала в тёплой купели. Вместе с телом оживала и её душа.
Я жити хочу: я люблю!
Мамо, не лай доню свою…
Голос зазвучал вдруг чувственно, глубоко, да и петь было как-то необычайно легко. – Неужели и тогда приезжал ОН?
Конец мая того же года. Они с коллегой Людмилой возвращались из интерната пешком. В буднях, мелькающих листками календаря, в тот день так захотелось вспомнить и о весне. Взбудораженные нервы утешал послеобеденный покой. Цвела белая акация – как-то необыкновенно пышно и душисто. Коллеги негромко переговаривались. Мимо по городской трассе проезжали немногочисленные автомобили.
Вдруг какой-то совершенно безмозглый пассажир наполовину вывалился из окна такси, стремящегося к дальнему железнодорожному вокзалу. Он отчаянно замахал руками в сторону удивлённых приятельниц… Чтобы ещё сильнее привлечь их внимание, стянул с головы летнюю кепку. Его русые волосы подхватил поток воздуха, растрепал, закрыв обзор. Снова и ещё раз молодой человек обречённо взмахнул головным убором, уже оглядываясь на двух женщин…
– Кому он сигналил? Мальчишка! Так и до беды недалеко! Может, бывший ученик?
Всё это происходило настолько стремительно, что мгновения не позволили Ирине, носившей уже очки, рассмотреть чудака, поэтому она сразу же отбросила версию об Ивасе, который мерещился ей повсюду до сих пор…
Теперь же, слушая в трубке голос Ивана, она точно знала: и тогда тоже состоялось странное свидание с оптимистичным, весёлым Фи-га-ро!
– Соль-соль-ми… Соль-соль-ми… Соль-соль-фа…рэ… – запело её соло известную тему знаменитой оперы».
Аппетитно запахло жареной картошкой… Это моя мама на кухне готовит ужин для своего внука Димы – сына моей сестры. Так когда-то стряпал нам обед Ивась. Я сижу в своей комнате и продолжаю чтение.
«Утром первого июня ученики её коллег сдавали экзамен. Там Ирина Александровна числилась ассистентом. Пока выпускники творили и вытворяли в своих черновиках, Лина Петровна внимательно присматривалась к молодой своей подруге: глаза той сияли так, что и вопросов лишних задавать не надо.
Сдана последняя работа. Теперь стопка из штампованных листов в линейку готова к проверке. И здесь, просто под окном кабинета, расположенного на втором этаже, раздался звонкий голос Ивася:
– Иринка! Я картошку поджарил! Иди-ка обедать!
Вот тут-то Лина и не выдержала. Она мелодично рассмеялась и с удовольствием произнесла по-домашнему добрую фразу:
– Иди, Ириша! Иди! Парубок твой заждался! Как же сегодняшней ночью он зацеловал твои уста!
Через несколько минут, лёжа животом на широком подоконнике, их наставники махали ладонями из окна второго этажа:
– Пока! До завтра! Сами проверим!
А взрослые дети, крепко скрепив пальцы рук, бежали сквозь душистые облака акации к высокому крыльцу веранды со старинными витражами.
Она подошла к нему сзади, обняла, прикоснулась губами к загорелой шее и опустила пылающее счастьем лицо в травы русых волос…»
Я читала рассказ и думала о том, что вот такие моменты лёгкой эротики запомнились почему-то больше, чем физиологическое проникновение друг в друга. Шутки, сияние глаз, осторожное и бережное прикосновение, ощущение защищённости… Да мало ли что ещё? Например, нежная забота и готовность отложить личные дела, чтобы подставить друг другу плечо в нужную минуту. Томление в ожидании желанных встреч… Необъяснимая тревога… Восторг по поводу и без… Процесс ухаживания за прихворнувшим… Да и просто любование… Однажды Ивась написал о нас стихи… Ну а в другой день мне не совсем было понятно то, зачем мой легень притащил вдруг «Камасутру» …
– Да здесь гимнастами надобно стать! – расхохоталась я…
«Письмо от Ивася, которое Ириша когда-то так ждала памятным июнем, пришло с опозданием на целых десять лет. В нём он скупо сообщал, что после армии учился в высшей школе милиции. В годы перестройки оказался, как и многие, у разбитого корыта. Сыновья подросли и уже пошли в школу. Старшему – почти одиннадцать. Их пришлось воспитывать бабушке, жившей в большом особняке в тридцати километрах от Львова. Возможно, скоро им с женой удастся построить кооперативную квартиру, ведь в крошечном домике частного сектора Ивану принадлежало всего девять квадратных метров. В другой маленькой комнатушке жила сестра Марьяна со своей дочерью. Во второй половине – шумные соседи…
– Ты же помнишь, – писал уже майор, – что я всегда умел делать себе хорошо!
За строками двух страниц на листе в клеточку Ирина Александровна не почувствовала прежнего Ивася. С ней разговаривал совсем чужой человек. Она достала из ящичка цветные слайды. Нашла среди них изображение молодого человека в светлом костюме странного фасона с сильно расклешёнными брюками. На неё с белого экрана смотрел смешливый юноша с лишними усами.
– Похож на старшеклассника… – отметила она нынче и удивилась. – А ведь тогда казался взрослым, сильным, мужественным
Перед тем, как разорвать никому уже не нужную информацию из Львова, она с трудом прочитала на полях письма зачёркнутую одной линией фразу, будто набранную чётким мельчайшим шрифтом:
– Не верь написанному! Счастливым временем во всей моей жизни были лишь те два года, что я работал в школе. Самой же прекрасной Женщиной стала Ты!
Это письмо пришло к Новому году вместе с поздравительной открыткой, а в конце февраля вновь раздался телефонный звонок из Львова. В этот раз Ирине показалось, что Иван был изрядно пьян.
– Вот сижу на дежурстве, делать нечего. Дай, думаю, позвоню! – затягивая слова, переливал из пустого в порожнее огрубевший мужской голос. – Ты не узнала меня! Прав был старик… А моя жена чем-то похожа на тебя: тоже романтичная дурёха…
Чужой голос ещё в чём-то обвинял уже обеих спутниц по жизни. Больше не было сил слушать затянувшийся злой бред.
– Ну хватит! Хва-ти-ит! Довольно с меня!
Раздражённо бросая телефонную трубку, она ещё успела услышать совершенно трезвый голос Ивася, который испуганно вымолвил:
– Ириша! Хорошая моя! Родная! Прости дурака…
Ирина Александровна по давней привычке учителя литературы проанализировала развязку событий и нервно рассмеялась. Потом до слёз громко расхохоталась. Через секунды смех стал истеричным. Наконец заплакала тихо-тихо… И уж как разрыдалась! Взахлёб. Безутешно. Так колыхала свою печаль до самого утра…
К её большому удивлению, душа после сна вдруг очистилась. В ней снова заиграла музыка Чайковского, Грига и даже Штрауса.
С тех пор снова прошло десять лет. Да. Сегодня как раз – двадцать восьмое февраля. Это день его рождения. Уже сорок пять…
И снова зазвучал телефонный звонок. Видимо, междугородний. Ирина, приоткрыв шторы, всматривалась в февральскую ночь, вспоминая стихи Б. Пастернака. Её сердце томилось в ожидании весны… И не было более никакого желания возвращаться к прошлому, напоминавшему о себе умоляющим дребезжанием лишней на сегодня музыки Requiem in D minor, Mozart.»
*******
В этой не совсем простой истории мне никогда и в голову не приходило в чём-либо обвинять своего первого мужа. Именно таким для себя самой я его и представляла. Почему? Два года бок о бок и в горе, и в радости преодолевали мы с ним трудности начала своей самостоятельной жизни. Два года как-то очень бережно заботились друг о друге. Ну не получилось быть и дальше вместе: такое тоже в жизни часто происходит… Ведь не мы первые – не мы последние! Меня занимало совсем другое.
Почему так долго Судьба «закрывала» мою Татьяну от других мужчин осязаемым присутствием Ивана рядом? Просто какое-то колдовство…
Отчего, будучи уже семейным человеком, он не единожды приезжал в мой городок за пятьсот километров от своего Львова, чтобы издалека устроить нам странные свидания?
Зачем вдохновенно врал о какой-то своей мести за неразделённые с кем-то чувства его первой любви?
По какой такой причине на долгие семь лет его мама спрятала за образа моё отчаянное письмо, в котором была только одна фраза: «Где ты, Ивась?» Ведь могла бы по-тихому выбросить и никогда конверт не отдавать… И всё-таки через много лет достала из-за иконы Божьей матери послание незнакомки, чтобы сын начал действовать… Зачем? Что произошло?
Мне совершенно непонятно, почему так и не отрубил хвост моим чувствам, как обещал, и ещё долгие годы серьёзно разжигал жар в наших сердцах легкомысленный Фигаро-Ивась.
И уж совсем разъедает любопытство от вопроса:
– Что же в тот майский вечер сказал лейтенант наследному историку Боде Романычу, который просто со следующего утра безропотно стал относиться ко мне, будто к дорогостоящей хрустальной вазе?
P. S.
Не удержалась и вставила в свою исповедь ещё один странный эпизод по данной теме, утверждающий мою женскую мысль о том, что Судьба начертана нам свыше.
В киевской школе, где я оказалась волею случая в качестве учителя шестого класса, произошло удивительное событие. Даже не догадываюсь, о чём мне хотели напомнить высшие силы… Зачем?
Первая встреча с новыми учениками. Знакомая фамилия? Называю её. Класс замер. Что-то не так?
– Ударение не на том слоге поставили! – подсказывают мне девочки. – На первый надобно!
И всё же из-за третьей парты поднимается милый подросток. Ивась? Он улыбается… Прехорошенький! Выкопанный мой львовянин!
– Извини, – говорю, удивляясь бесконечно, – что неверно фамилию твою назвала…
– Ничего! – смеётся он. – Так её и в Раде произносят. А Вы учились у моего дедушки во Львове? Ивана Васильевича?
При этих словах я стала лихорадочно подсчитывать:
– Может ли этот светловолосый Саша с серо-голубыми глазами – денди в дорогом светлом костюме при чёрной рубашке и серебристой бабочке – быть внуком моего бывшего легеня? Вот это поворот судьбы! Неужели давний приятель придёт на родительское собрание снова ко мне в класс?
Чтобы удовлетворить своё любопытство, продолжила беседу с Александром после урока. Из разговора выяснилось, что мой Иван Васильевич доводится ему двоюродным дядей.
До сих пор этого мальчика вспоминаю с благодарностью: добрый, внимательный, интеллигентный, умный ребёнок, очень похожий на своего милого родственника Ивася… Светлый лучик в классе не весьма воспитанных недорослей…
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
