Конец старой эпохи. Старая эпоха не просто умерла. Все было уничтожено, запрещено, расстреляно, оклеветано, заменено мертворожденным, искусственным, придуманным. И все-таки были хранители: О. Мандельштам, А. Ахматова, Б. Пастернак, маленькая ниточка сохранявшая великую цепь.Век мой, зверь мой, кто сумеет
Заглянуть в твои зрачки
И своею кровью склеит
Двух столетий позвонки?
О. Мандельштам
Когда человек достигает определенного возраста, он начинает с тоской вспоминать прошедшее - то есть свою молодость, многим при этом кажется что время, в котором мы жили, к которому более-менее приспособились, лучшим. Время меняется, и приспосабливаться с возрастом становится все сложнее.
Вдвойне тяжело, когда возрастные изменения накладываются на социальные «революционные преобразование». Так уж сложилось, что такие преобразования часто происходят на стыке столетий. Вспомните «Смуту» 1600-1613, петровские реформы 1700-1721, наполеоновские войны 1805-1815. Мы же поговорим о великой смуте 1914-1921 годов, изменившей привычный ход истории. Постараемся посмотреть на это глазами современников этого процесса в первую очередь поэтов, писателей. В чем то эта дата 1914-1921 отражается и в нашем времени – времени крушения кратковременной кажущейся стабильности. С той разницей что тогда был конец столетия, а нам выпала возможность стать свидетелями конца тысячелетия и мы можем о некоторых своих знакомых сказать, что они люди пришлого тысячелетия.
Умирала, казалось только-только родившаяся дворянская культура Пушкина, Толстого, Тургенева, Бунина.
«Но я знал, что такой спокойной жизни, как у Тургенева уже нет и нигде не бывает» - пишет Мандельштам.
В своем рассказе «Несрочная весна» И.Бунин навечно прощается с дворянско-помещичьим миром и становится певцом этого ушедшего мира. Но крушение дворянства было обьективным общемировым процессом. Гибель дворянской эпохи и дворянства как класса, объективно обусловленное ходом истории, совсем не предполагало гибели дворян как людей. Они просто вынуждено перестроились – стали купцами, промышленниками, учеными, творческой интеллигенцией, техническими специалистами. Совсем другое произошло в России после захвата власти большевиками. Здесь дворяне, купцы, промышленники, помещики - крупные землевладельцы, большая часть интеллигенции, священнослужители, чиновники и служащие были обречены на физическую гибель или изгнаны. Были обречены на гибель или полное перерождение, отказ от своего я, казачество, крестьяне-собственники, высококвалифицированные рабочие. Крепостное право вернулось не только в село в виде колхозов, но и к рабочим и служащим, которые были прикреплены к месту жительства (приписка) и месту работы, которую нельзя было поменять.
Перед тем как перейти к новому ХХ веку несколько слов о веках ушедших.
«Но никто лучше Лефевра Сент-Огана не сумел показать последнего прыжка когда-то гибкого восемнадцатого века, который как зверь с раздробленными лапами, упал на подмостки новой эры».
«Обход 19 века – или назад в стройный рассудочный 18, или вперед, в неистовое иррациональное будущее – наполняет меня апокалипсическим ужасом», - писал Э.Г. Гернштейн «О поэзии».
Истинное начало 20 века пришлось на 1914 год. В этом году Анна Ахматова сказала, что начался не календарный настоящий ХХ век. Завершился этот переход к новому веку у 1921-22 годах, когда завершилось крушение империй, произошел новый передел мира и сформировался Советский Союз. Истинное начало века всегда запаздывает, что мы и видим на примере ХХІ.
Технические и информационные изменения в начале ХХ и ХХІ веков сопровождались соответствующими историческими катаклизмами.
Тонко почувствовали это в первую очередь поэты. Особенно Мандельштам:
В ком сердце есть – тот должен слышать, время,
Как твой корабль ко дну идет.
Много шума, особенно в литературной среде вызвала книга воспоминаний О.Мандельштама «Шум времени» написанная в 1923 году. Начинается она с воспоминаний о минувшем 19 и дооктябрьском периоде 20 века. «Предысторические годы», как назвал их автор.
«Я помню хорошо глухие годы России – девяностые годы, их медленное сползанье, их болезненное спокойствие, их глубокий провинциализм – тихую заводь: последнее убежище умирающего века.
Девяностые годы слагаются в моем представлении из картин разорванных, но внутренне связанных таким убожеством и болезненной, обреченной провинциальностью умирающей жизни.
Все чаще и чаще слышал я «конец века» повторявшееся с легкомысленной гордостью и кокетливой меланхолией.
Мне было смутно и беспокойно. Все волнение века передавалось мне.
Оглядываясь на весь девятнадцатый век русской культуры- разбившийся, конченый, неповторимый.
И, в этот зимний период русской истории, литература в целом и в общем представлялась мне как нечто барственное, смущавшее меня.
Поэт говорит о «революционной накипи времен моей молодости».
Затем грянул «тысяча девятьсот пятый год – химера русской революции».
«Весь стройный мираж Петербурга, был только сон, блистательный покров, накинутый над бездной. Смертное ложе блоковского поколения».
Далее наступила «гибель Петрограда, как символа европейской России, сумерки свободы, едва проклюнувшейся.
Были мы люди, а нынче людь…
…По звериному воет людье».
1918 год О. Мандельштам назвал «Петербургский инфлюэнцный бред», «зверь толпа».
«Холодная весна» - зима и весна 1918 года были особенно холодными и долгими в т.ч. из-за перевода календаря 25 января на 13 дней назад.
О поэте никто не подумал,
Век и мне не до него.
Бог с ним с громом,
Бог с ним с шумом
Времени не моего!
М. Цветаева, октябрь 1934 г.
Появившаяся уже тогда верноподданническая партийная критика (поистине, кто не умеет писать сам, тот учит других) накинулась не столько на произведение, сколько на автора.
В «Египетской марке» «у Мандельштама сознание своей идейной и политической смерти, ощущение праха своего бытия… писатель бесконечно далек от нашей эпохи», - писал А.Тарасенков. И где теперь эпоха и где Мандельштам, и кто такой Тарасенков?
М. Зингер писал, что прозой своей Мандельштам завяз в давно прошедших годах. «Осколок старых классов» - С. Розенталь.
«Лирически оформленную ненависть к технической культуре… Город – экстракт современности – ему ненавистен. В срочном порядке он зовет назад… Мандельштама приводит в бешенство материалистическая основа 19 века», - О. Баскин.
«Насквозь пропитана кровь Мандельштама известью старого мира» - Г. Лилевич по поводу «1 Января 1924 года» написанного в Киеве.
М.Э. Казаков вообще призывал «уничтожить прошлое в жизни», предлагал возбудить уголовное дело против Мандельштама, давшего пощечину А. Толстому.
Но были и более объективные высказывания.
«Шум времени» тем и замечательна, что она исчерпывает эпоху. Обреченность, сочувствие «тлеющей интеллигенции», он следит за веком, за шумом и прорастанием времени, но с высокомерием и насмешкой», - так писала критика.
А вот мнение В.Шкловского: «Он лучший человек своего времени, настоящий человек, той культуры, которая создала и его, и, по-своему, Пастернака…».
Для более поздних произведений О. Мандельштама характерна тема непристроенности, чуждости, изоляции, мучительная настроенность на принятие жизни при невозможности это сделать.
Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей…
О. Мандельштам
На вопрос в каком времени он хочет жить, Мандельштам ответил: «Я хочу жить в повелительном причастии будущего, в залоге сострадательном – в «долженствующем быть». Так мне дышится. Так мне нравится» («Алгез»).
Мандельштам пишет, что роман как история развития и формирование личности расцвел в 19 века, а в 20 веке исчезнет. Потому что остановилось развитие личности, она должна исчезнуть, раствориться, выжить и приспособиться. И тут Мандельштам был прав и неправ, Появился новый роман об этом самом выживании и приспособлении. Роман сохранился и как противостояние в смертельной борьбе с тоталитаризмом. М. Булгаков, В. Гроссман, Б. Пастернак, В. Дудинцев, Г. Гессе, Г. Маркес, О. Чиладзе и др.
Традиция культуры для Мандельштама не прерывалась никогда: европейский мир и европейская мысль родились в Средиземноморье:
В одно широкое и братское лазорье
Сольем свою лазурь и наше черноморье.
И все-таки были хранители обхаянные, оплеванные, расстрелянные: О. Мандельштам, А. Ахматова, Б. Пастернак, маленькая ниточка, сохранявшая великую цепь. Старая эпоха не просто умерла. Все было уничтожено, запрещено, расстреляно, оклеветано, заменено мертворожденным, искусственным, придуманным философами-недоучками мистически-маразматическим соцреализмом-сюрреализмом, где тоже были свои гении. Судьба Шолохова, который 20 лет молчал, а потом уже в оттепель дописал «Поднятую целину», но сжег «Они сражались за Родину». Одно название уже было своеобразным вызовом – они должны были сражаться за Сталина. Командир в романе сталинского лауреата Олеся Гончара «Прапороносці» кричит: «За Родину, за Сталина».
Кто прячет прошлое ревниво,
Тот вряд ли с будущим в ладу.
А. Твардовский
В отличии от Мандельштама О.Д. Форш, жена и дочь генерала, верила в социальный прогресс и социалистические преобразования, но столкнувшись с реальностью этих преобразований у нее хватило мужества, пусть в несколько завуалированной форме, показать жизнь бывших, без вины виноватых, выброшенных из среды своего привычного существования и обреченных. Предоставим ей слово.
«Как рыбе из моря на суше один конец – либо научится дышать по-иному, либо пропасть…»
Как существовать в новом времени и при этом сохранить свою личность. Более того стать символом преемственности поколений. «Мы врачи нормального времени, должны держать головы нынешним ненормальным». 1924 г.
«И велика разница – созреть ли в судорожной эпохе истории ускоренной как у нас, или на Западе, где все еще известен каждому его завтрашний день, где какой-нибудь историк всю долгую жизнь живет в том же предместье, где родился, женился, похоронил мать, получил академика…»
Я помню с каким удивлением читал «Сагу о Форсайтах» где, в отличии от героев «Тихого дона» или «Доктора Живаго», несколько поколений живут в одном и том же доме, хранят традиции, где их никто не переделывает и не перевоспитывает. В замечательной книге «Происхождение» Ирвина Стоуна о Чарльзе Дарвине, показано, что в жизни последнего после путешествия на «Бигле» ничего внешнего не происходит, но идет огромная и увлекательная внутренняя жизнь. Человек не тратит свои силы на приспособление и выживание.
Для Мандельштама своеобразным символом стабильности и непрерывности есть католическая церковь с ее папами. Как символом стабильности Великобритании есть король (или королева).
«Самые верные и скромные друзья человека – бесчисленные книги отцовской библиотеки». Они даруют «общение с веком через веру, литературу, искусство, потоков духовной и интеллектуальной помощи». Помогают ощутить мистический опыт прошлого.
Здесь же все приходилось скрывать – фамилию, происхождение и даже мысли. Все кто не смог или не захотел приспособиться, сломать свое я, умерли, высланы, затравлены, убиты.
Борис Пастернак, как и Ольга Форш, очень ценил уют и стабильность как важнейшее условие для творчества. Он крайне редко принимал участие в так называемых творческих командировках «для изучения жизни» придуманных босяком и скитальцем Максимом Горьким.
Мандельштам, семья которого часто переезжала, тоже был скитальцем и не понимал смысла оседлости. Не было в него и того чем спасались Михаил Пришвин, Максим Рыльский, Остап Вишня – тесного общения с природой.
Предоставим теперь слово Борису Пастернаку.
«Высокая культура передовой части общества, умственная жизнь, в такой степени в те годы уже редкая».
Не було епохи для поетів,
Та були поети для епох.
Ліна Костенко
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
