Николай Рубцов и другие лица

Рубцов НиколайМемуарные заметки о жизни и творчестве Николая Рубцова и других. Размышления о природе творчества. Составлялась книга о Рубцове. Мои воспоминания посоветовали назвать «Тревожный житель земли». Заметки с таким названием вошли в книгу «Воспоминания о Рубцове», память добавляла в неё всё новые абзацы. Последний вариант предлагаю в сегодняшней публикации.


НИКОЛАЙ РУБЦОВ И ДРУГИЕ ЛИЦА


К 51-й годовщине гибели Николая Рубцова


Есть в жизни каждого из нас нечто неизбывное: люди, события… Вот и сам более полувека прожил духовно бок о бок, несмотря на расстояния, с москвичом из Луганска Владиславом Тетериным. Не помню уже первых дней знакомства, связаны они с началом учёбы в Литературном институте. Не помешало и то, что учились мы с ним на разных отделениях и семинарах. Каждый к тому времени прожил по четверти века и думал, что кое-что в жизни узнал.

По моим способностям видеть дружбу братством да и по литературной судьбе Влад и стал таким братом. Никто больше так не интересовался моими далеко не совершенными виршами от их сотворенья до публикации…

А собственное творчество было для него мукой стиля, бременем Сизифа, которое он, идеальный редактор, литературно воздымал, оттачивая каждую фразу, и, недовольный итогами, отпускал в свободное падение, перечёркивая труд недель, а то и месяцев. Целью этих словесных мук была публицистическая повесть «Памятник» об известном отечественном сооружении на Бородинском поле памяти Героев Отечественной войны 1812 года, открытом к 1837 году – четвертьвековому юбилею русского героизма и русской скорби. К сожалению, ничего не смог узнать о дальнейшей издательской судьбе рукописи…

Ко всему, что встречалось Владу на пути, он относился резко, чётко, бескомпромиссно. Меня, травоядного провинциала, поражала его манера передвижения в переходах столичного метро, где в единой стихии людских потоков, казалось, не могло быть места индивиду. Бойцовски собранный, Влад оставался собой – левое плечо вперёд, раздвигая толпу прицельным взглядом, мгновенной готовностью взорваться…

Временами казалось, что хмель ежеминутного искусства жизни увлекал его больше хмеля творчества. Многочасовые компанейские бдения, обставленные кружками чешского пива в знаменитом баре Киевского вокзала, по крайней мере, с этим не спорили.

Жена Влада, простодушная, гостеприимная без предела, житейски основательная Галя, Галина Константиновна с широким великорусским лицом, заведовала московским пошивочным ателье. Там мне однажды «по блату» пошили костюм, примерив который, я почувствовал себя в другом измерении.

В другом измерении я, степной житель, каждый раз оказывался и в вотчине родителей Галины: деревенском жилье хутора Бортниково с парой десятков жилых домов недалеко от села Захарово в клинских лесах, - они начинались сразу за выгонами.

Таких вековых дебрей с неожиданными лабиринтами осушительных каналов с чёрной торфяной водой, такого грибного нашествия, таких кабаньих лёжек и ковровых брусничных полян я не видел больше нигде!

Это здесь, вскапывая весенний огород, Влад нашёл ржавую, пробитую осколком советскую каску…

Когда поздним вечером, утомлённые и пресыщенные лесными блужданиями и кухонной вознёй с грибами, мы усаживались, наконец, за стол перед старинной громадной чугунной сковородой с жареными грибами от сыроежек до белых и молодой картошкой, да с бутылкой местного самогона, нельзя было не понимать: счастье в жизни есть!..

Закатное солнце, уходящее за еловые пики бора, собирало мужиков единственной улицы хутора на общественной скамейке у одного из домов. Балагур и матерщинник по прозвищу Пузанок в первый же вечер спел мне частушку «с картинкой»:


Меня били кирпичом,

Не попали ни по чём.

А попали по - - ю ,

Четыре года охаю…


С московских сессий, переворачивающих топографическую юность, начинается история литинститутских знакомств – на всю оставшуюся жизнь…Заметкой об одном из первых таких знакомств – с Николаем Рубцовым на весенней сессии 68-го года - я начал свою «амбарную книгу», которую с перерывами довёл до сегодняшних дней...

А в конце 82-го в Оренбург позвонил Влад: «Бросай всё, – писатель и критик Василий Оботуров составляет книгу о Рубцове. Основа у тебя есть, посиди, вспомни…». Посоветовал назвать «Тревожный житель земли»…

Заметки с таким названием вошли в книгу «Воспоминания о Рубцове», вышедшую через год в Архангельске, позже избирательная память добавляла в неё всё новые абзацы. Последний вариант предлагаю в сегодняшней публикации.


ТРЕВОЖНЫЙ ЖИТЕЛЬ ЗЕМЛИ


Воспоминания заочника


Как передали, Анатолий Передреев, прочитав эти заметки, отозвался: «Воспоминания заочника»…Во-первых, это так и есть, учитывая фрагментарную отрывочность и неполноту рассказа, а во-вторых, пусть это так и останется - подзаголовком с отзвуком памяти, кроме Рубцова, ещё об одном пронзительном русском поэте, замолчавшем до времени.

Дополняемые памятью и всей жизнью заметки я публиковал в фейсбуке несколькими Рубцовскими январями. И вряд ли выставил бы в очередной раз, - если бы не особенный случай.

Поэту и прозаику Владимиру Берязеву я обещал найти письмо ко мне его друга - феерического поэта Толи Кобенкова, с кем свела судьба на первом курсе Литинститута. Перебирая неухоженный архив – было это на Николу Зимнего – я наткнулся на забытое письмо Валерия Христофорова – моего друга по Литинституту и семинару. С его и моими квартирными переездами следы его, Чимкентские и Ленинградско-Петербургские, к вечному сожалению, затерялись в перестроечном конце света. Сдавалось, что он со своим взрывным чувством справедливости не пережил этих лет … Но нет. В многолетних поисках последним годом его жизни недавно назвали 2005-й…Царствие Небесное его неуспокоенной душе …

Начало его письма так ярко напомнило о днях, которые десятилетиями греют и печалят душу. И я не смог – на страх и риск - не вставить этого абзаца в старый текст…

Раннее, необычно тихое для Москвы утро весны шестьдесят восьмого. Весёлый птичий щебет в бесконечном сквере по улице Добролюбова... Я знаком с Рубцовым несколько дней. Волею деканата заочного обучения Литературного института имени А. М. Горького совпали — и совпадали ещё полтора года — сессии нашего курса и того, на котором учился Николай Рубцов.

Сквер почти безлюден. Сидим на скамейке, пьём, не торопясь, пиво — прямо из бутылок. Рубцов небольшого роста с коричневатым лицом, пигментные пятна разлились по лбу — ставит бутылку, блестя тёмными глазами: «Чего они ходят здесь!» — на утренних пьяниц. Насупившись, «прячется» в себя. Потом быстро посматривает в мою сторону, продолжает разговор с непривычной ласковостью:

— Лена... дочь у меня… - Показывал ей ночью звёзды... говорил о них... А утром выводит меня за руку на улицу. Смотрит на солнце, на меня, — не понимает: «А где же звёзды?».

Молчит, улыбается дочери в далёкой Николе. И — с печалью:

— По радио стихи как-то передавали... Старая запись — дома-то не был давно. Она слушает и кричит: «Папа, папа! Ты когда приедешь?..» Умолкает теперь надолго, бродит настороженным взглядом по аллее, по лицам редких прохожих — опять в своём. Не мешаю. Вдруг на лице какой-то едва ли не страх — как будто был убеждён в том, что увидит. Смотрю по взгляду: на скамеечной доске большими буквами вырезано «Лена».

— Так всегда! — бросает, мгновенно изменившись в недобром прищуре...

- Веришь в Бога, Коля? – спрашиваю внезапно для себя.

- Верю. А как же не верить! Кто-то должен быть…

Уже вышла его «Звезда полей», и в общежитии Литературного института Рубцов редко бывал один. Силой искусства и человеческим любопытством к нему, как бабочек на огонь, тянуло поэтов и не поэтов, близких и не близких. С теми, в ком чувствовал понимание, он обходился просто, дружески, без превосходства. Кажется, у него и не было потребности напоминать о дистанции в «допущенном кругу» — многие сами невольно держались её.

В отношениях с людьми он не знал «золотой середины». Равнодушие или неприятие чувствовал мгновенно, и тогда выходило наружу то, что дало основание многим упрекать его в трудном характере.

Он бывал резким. Раздражённый неумностью или пошлостью, поднимался из-за стола и, угрюмо сузив глаза, говорил, ударяя каждым слогом:

— Ухо-ди-те все!..- И не одно болезненное самолюбие мирилось с этой вспышкой темнеющей души.

Рубцов любил объединяющий юмор, именно юмор, а не остроумную издёвку. Мой сокурсник Валерий Христофоров, пылко и требовательно полюбивший поэзию и поэта Рубцова, написал шутливую пародию на его характерные синтаксис и интонацию:


Пришла весна...

Природу славят люди!

И ржавый плуг

вонзает в землю нож...

И я сказал,

что больше зим не будет!

Сказал — и сам поверил в эту ложь.


И когда читал её, имитируя голос и так же рубя и всплескивая руками, Рубцов, не созданный, кажется, для открытой улыбки, мило светлел, преображался из-под привычной сумрачности.

Не помню, чтобы он первым говорил о своих стихах, но, когда просили, не отказывался прочитать или спеть под свой немудрёный и как бы единственно возможный аккомпанемент. Чаще всего это была «Горница».

Заговорили как-то о публикациях, о том, как принимают стихи в журналах.

— Я несу прямо к главному редактору, — сказал Рубцов. — А вообще надо так писать, чтобы журналы сами у тебя просили.

Любил человека и поэта Николая Анциферова. Посмеиваясь сам себе, рассказывал о первом общении с ним: как в комнату, где уже собрались многие, распахнулась дверь и вкатился какой-то клубок, размахивающий руками. Когда клубок на минуту остановился, выяснилось, что это Анциферов.

На Николая Тряпкина шутливо жаловался:

— Хороший поэт— Коля, но он же зачитывает своими стихами!

Ценил поэта Глеба Горбовского; из классиков, кроме Тютчева, любил Алексея Константиновича Толстого, особенно, его балладу «Волки».

Из рассказов Рубцова один запомнился своей символичностью, да и его самого, видно было, занимал этот случай.

А было так. Рано утром он шёл по ещё безлюдной московской улице. По дороге сорвал цветок и так, с цветком в руке, поравнялся с пивным киоском. Там уже собиралась страждущая толпа. Какой-то серый, потёртый человек неотступно следил за ним. Не выдержал, подошёл к нему:

— Брось цветок!..

Не баловал поэта теплом человеческий космос. Как дерево, выросшее на пустыре, должно «помнить» все удары ветра, так и Рубцов из детдомовского начала жизни вынес немало ссадин. Слабому в таких обстоятельствах недолго сломаться — он же в сокровенных тайниках души выращивал собственный цветок любви и света. Чтобы оберегать его, уходили все силы души.

Дальше – эпистолярная вставка, заявленная в начале публикации. Привожу начало письма Валерия Христофорова (жившего тогда в Чимкенте) от 21 июля 1968 г.:

«Дорогой шайтан-бала!1

Осталось два месяца до новых похождений на И-2542. Вы все так неожиданно исчезли3, что я и оглянуться не успел… Остались мы вдвоём с Колей Рубцовым. Он принял деятельное участие в моих проводах. Принёс 2 четвертушки… и мы закусили… Читал он мне «я скакал по полям задремавшей отчизны» и ещё несколько. Я рассказал ему в деталях о том, что говорил о нём Е. Исаев. Слушал он жадно. И кажется, ему было хорошо от этого. Я это чувствовал и самому было хорошо от его окрылённости. Хороший он парень, хотя с чудом. Очень он жалел, что нет второго Валерки4. Дотащил мой чемодан до такси и очень грустно попрощался. Мне было не по себе…»

_______________________________________


1 Шайтан-бала (казах.) – дьяволёнок (шутл.)

2 Два месяца до новых похождений – до осенней сессии. И-254 - индекс почтового адреса общежития Литинститута

3 Вы все так неожиданно исчезли – студенты-заочники разъехались после весенней сессии по домам.

4 Второго Валерки – "Третьего Валерки» в нашем ближайшем окружении тех дней не было...



На майской сессии шестьдесят девятого года - последней в учёбе Рубцова — мы с ним, Валерием Христофоровым и прозаиком Яковом Погореловым из Саратова поселились вместе в комнате общежития Литинститута (почти во все предыдущие приезды Рубцов жил один). Присутствие Николая превратило нашу комнату в какой-то союзный перекрёсток — жизнь затихала лишь на несколько предутренних часов...

Слава поэта росла стремительно, небывало, внешне же он не менялся, не «бронзовел при жизни». Думается, он был органически неспособен к любому самодовольству, а вот с мудрой грустью его вглядыванье в ближнего — помнится.

Один из наших друзей — прозаик Владислав Тетерин, живущий в Москве, пришёл в общежитие с поэтом «из народа» — пожилым в потёртом костюме человеком, явно не ладившим с режимом и жизнью вообще. С каким напряжённым вниманием Николай слушал его стихи! Может, они были единственным, что связывало их автора с людьми. «Страшно!..» — сказал Рубцов после одного из стихотворений, и непонятно было, к чему относилось это — к силе изображённого или неудавшейся человеческой судьбе.

Трогало обострённое отношение Рубцова к любому критическому замечанию. Как-то, собрав несколько человек, он прочитал, видимо, недавно законченные «Вечерние стихи»:


Когда в окно осенний ветер свищет

И вносит в жизнь смятенье и тоску,

Не усидеть мне в собственном жилище,

Где в час такой меня никто не ищет,

Я уплыву за Вологду-реку!..


После завершённой непосредственности «Звезды полей», графической четкости, лаконизма «Горницы» новые стихи показались необязательной данью форме, затянутыми, написанными от профессионализма. Увиделось снижение таланта. Что-то подобное я тогда же высказал. Он промолчал...

В ту ночь долго не спалось. Поздно пришёл Николай, лёг, не зажигая света. Вдруг я услышал его тихий голос:

— Ты не прав... Я ведь стал писать по-другому... Не могу же я всё время писать «Звезду полей»... Ты ведь не знаешь всех стихов...

...В поэзии Рубцова много грусти, трагических предвидений, но был ли он пессимистом в творчестве? Его печаль, даже трагичность не подавляют, а возвышают душу, очищают её сопереживанием:


Снег летит — гляди и слушай!

Так вот, просто и хитро,

Жизнь порой врачует душу...

Ну и ладно! И добро.


Или знал он, что порушенное несовершенством жизни можно спасти, поднять, восстановить в целое лишь какими-то заветными началами жизни, может быть, любовью, без которой нет гармонии?

В быту он пессимистом не был. В одном из гитарных застолий, грустно настроенный его «Горницей» и «Памяти Яшина», я попросил спеть тютчевское «Брат, столько лет сопутствовавший мне…».

— Это что-то очень печально, - сказал Рубцов. — Давай что-нибудь повеселее...

И закрутив — именно закрутив — нога за ногу, взял гитару и запел с весёлой из-под грусти улыбкой своё «Стукну по карману... »

Из его учителей Тютчев был, может самым близким, но, хранимый чувством меры, Рубцов в этот вечер не захотел доводить обострённые нервы собравшихся до предела. Он знал людей...

Он рассказывал: в Тотьме, во времена учёбы в лесотехническом техникуме они с друзьями собирались у разрушенной церкви. От неё остались только стены и внутренний карниз, прерванный проломом. Нужно было пройти по этому узкому карнизу и перепрыгнуть через пролом. От высоты было жутко — не многим это удавалось. Ему, мальчишке, запомнилось счастье, когда у него получилось в первый раз.

Дерзость «хождения по карнизу» сопровождала его и в литературе. В дни последних госэкзаменов Рубцов одним пальцем отстукивал на взятой у кого-то машинке вызывающе архаичные стихи для «Юности», вошедшие потом в сборник «Сосен шум»:


Пусть шепчет бор, серебряно-янтарный,

Что это здесь при звоне бубенцов

Расцвёл душою Пушкин легендарный,

Пришёл отсюда сказочный Кольцов.

(Поэзия)


И все увидели, что истинная поэтическая стихия способна подчинить себе даже общие места. Может, благодаря именно этой «лирической дерзости» Рубцову в лучших стихах удалось вернуть слову пронзительную действенность, магическую силу чуть ли не заклинания:


В горнице моей светло.

Это от ночной звезды.

Матушка возьмёт ведро,

Молча принесет воды…

(В горнице)


Бегут себе, играя и дразня,

Я им кричу: — Куда же вы? Куда вы?

Взгляните ж вы, какие здесь купавы!

Но разве кто послушает меня....

(Купавы)


И всей душой, которую не жаль

Всю потопить в таинственном и милом,

Овладевает светлая печаль,

Как лунный свет овладевает миром...

(Ночь на родине)


После Рубцова нельзя писать по-прежнему. Многих, для кого слово было продолжением живой души, обожгло светом его поэзии. Творчески бороться с ним, освобождаться от его обаяния, спасая свою индивидуальность, не каждому было под силу.

В живом языке для него, кажется, не было тайн. «Чуток как поэт», он, казалось, присутствовал при рождении языка. Какое неестественное трагическое свечение дало сближение противостоящих небесной (горней) и земной сфер в стихотворении «Тихая моя родина» - на фоне подчеркнутой рефреном (как в сновидении) тишины созерцания:


Тихо ответили жители,

Тихо проехал обоз.

Купол церковной обители

Яркой травою зарос.


Или, однажды, смеясь больше про себя, он продекламировал строки известной советской песни, выделяя интонацией нужные места: «Мы будем петь и смеяться, как дети, среди упорной борьбы и труда». Одним из первых он почувствовал это стилистически самопародийное столкновение (до взрыва!) плохой литературы с общественно-политическим клише.

О законченности его «системы мира», его убеждённости напоминает почти курьёз. После сдачи госэкзамена по философии он приехал в общежитие нахмуренный, неразговорчивый. «Как сдал?» — спрашиваю. «Xopoшо...» — отвечает рассеянно. «А чем недоволен?» — и слышу вдруг сердитое с характерным выделением каждого слова:

— Не люблю, когда противоречат на государственных экзаменах!

Всегда поражало это чёткое мужественное выговаривание сути слова и жизни, какое слышал только у него одного.

Вспомним Пришвина: «Каждый великий поэт вершиной своего творчества соприкасается с душевным миром детей». Стихи для детей занимают особое место в творчестве Николая Рубцова. Некоторые из них – это современные сказочные миниатюры, где звери и птицы поступают, как люди, и каждый их поступок оценивается в свете народной мудрости. При всей простоте языка и сюжета, доступной ребенку, такие стихи уходят далеко за пределы детского восприятия, чтобы стать стихами-притчами и для взрослых.

Стихи эти различаются по замыслу и исполнению. Стихотворения «По дрова», «После посещения зоопарка», «Узнала», некоторые другие несколько описательны, прозаичны, в них меньше движения, но они отмечены печатью мастера, и без них рубцовский мир детства будет неполон. Стихотворения же «Ворона», «Медведь», «Про зайца», «Воробей», сами по себе ёмкие, развернутые метафоры, это шедевры русской литературы – и не только детской, потому что, в основе их – вспомним опять Пришвина – «выход из трагедии», обострённое сопереживание всему, что нуждается в сострадании.

Особого разговора заслуживает миниатюра «Коза» - верх художественной пластики, психологической завершённости «характера героини», мягкого юмора:


Побежала коза в огород.

Ей навстречу попался народ.

- Как не стыдно тебе, егоза? -

И коза опустила глаза.

А когда разошёлся народ,

Побежала опять в огород.


Полвека выступая с чтением этих стихов в самых разных аудиториях, включая детские, каждый раз поражаешься их «мгновенному узнаванию» публикой.

...Незадолго до отъезда из Москвы приглашал его на родину, в Оренбург. Николай обещал приехать.

Настал день отъезда. Он вышел из общежития проводить до стоянки такси. Расставаясь, обнялись. Если бы знать, что вижу его последний раз...

В следующем, семидесятом году, мне пришлось взять академический отпуск, и в Москву я не попал. В том году вышел сборник Рубцова «Сосен шум», оказавшийся последним прижизненным. Однокурсник Олег Постников позже рассказывал, как в коридоре общежития встретил Николая с типографски упакованной пачкой сборников, и тот подписал свою книжку Олегу…

В январе семьдесят первого я занимался топографической съёмкой на глухом, занесённом снегами южноуральском разъезде Губерле. Редкая это была зима… С крыш, бровок железнодорожных выемок в горах свисали огромные снежные козырьки. Заносы ломали графики движения поездов. Ветер с холмов обжигал морозом. Ночи были тревожаще - лунные, бессонные...

Вечером 23 января меня вызвали в контору дорожного мастера. Звонил коллега-топограф из Оренбурга по просьбе руководителя областного литературного объединения Геннадия Хомутова (1939 – 2020). Сквозь треск и шорохи железнодорожной связи услышал простодушное:

- Умер твой друг Рублёв…

Прежде, чем выяснилась ошибка, сердце сказало всё.


1968-2020

О знакомстве с Николаем Рубцовым тогда же, в конце 60-х, рассказала в середине нулевых Галина Константиновна, когда проездом я оказался в Москве.

Встреча вышла поминальной: Влада уже не было в живых…Ту беседу я записал на телефон: Галя рассказывает о начале их совместной жизни с Владом и знакомстве с Николаем Рубцовым. По этой причине привожу раритетную запись, не меняя ни слова.

Время, видимо, 1967-68 годы: «Папа (Влад.- В.К.) говорит: «Я приеду туда (в общежитие Литинститута.- В.К.), ты приходи.

Пришла туда. Вахтер:

- А вы к кому?

– К Владику Тетерину.

- О! Знаю! Он в комнате (называет номер). Пойдемте, покажу

Он меня повёл, дверь открывает, смотрю: сидят на кровати. ..Матраца не было. Коля Рубцов сидит, на гармошке играет. Он даже не посмотрел, кто там пришёл.

Я вошла – Владик сидит рядом с Колей. И человека три, наверное, рядом с Колей. Он даже головы не поднял, он как сидел и наигрывал на этой гармошке…

Ну, Владик: «О, жёнушка пришла!»

- Он (Рубцов.- В.К.) так голову поднял: «Твоя?»

–Ну, конечно!

–Проходи, Галчонок, проходи!..

Мы сели, посидели, он наигрывал, наигрывал, кто приходил, он сразу так вскидывал голову, а потом парень какой-то пришёл – он (Рубцов.- В.К.) что-то, видимо, в конфликте с ним был - посидел, посидел, какой-то разговор у ребят завязался, он (Рубцов.- В.К.) встал и ушёл.

Мы с Владиком посидели-посидели, делать было нечего – он (Владислав. - В.К.) там не жил, и туда приходил из-за Коли, ну и когда Валера (Кузнецов.- В.К.) приезжал – тоже там обитался поэтому, а мы жили в Москве на Гоголевском бульваре...».


1969 год

«Андрюша (первенец В. Тетерина. – В.К.) родился второго июня, как раз выписали нас из больницы девятого июня. Ну, пришёл папа (везде: Владислав Тетерин. – В.К.) нас забирать, забрал. Недалеко идти, рядышком, там пять минут пешочком. Пришли, папа его на руки взял – всё боялся, что его уронит.

–Да не уронишь, твое дитё!..

Вот он его донёс, пришли мы, только что раздели его, положили на кроватку. Он как посмотрел, да говорит: «Ой, да это же цыпленок за рубль 75 – а он маленький родился: 2800 – ну, такое сравнение было, то есть в точку, в точку!

Ну, тут мама приехала, папа ( отец Галины. – В.К.) приехал, стол собрали, мама, конечно, всё приготовила, ну, только прошло наверно часа полтора… Андрюшу пока покормила, пока что… - и звонок в дверь. Кто к нам?…Владик пошёл открывать, смотрю: нет и нет, думаю, пойду, посмотрю, кто там, что там – соседи пришли - кто-то - поздравить…

Выхожу: Коля Рубцов стоит: «Здравствуйте!»

- Здравствуйте! – Костюмчик такой, костюм на нём был, рубашка так, ворот… Костюм тёмный был, рубашечка светленькая, она не апаш (профессиональный термин заведующей ателье, означающий отложной, незастегивающийся воротник, оставляющий открытой шею. – В.К.),.– раскрытый был ворот, пуговичка верхняя расстёгнута – июнь был месяц…

Он стоит, залысинки такие у него интересные, глазки так – посмотрел… Он меня, видимо, узнал, он, наверное, меня запомнил, тем более знал, куда шёл, знал, конечно – и так стоит…

- Ну, здравствуйте, здравствуйте…

А Владик так объясняется: говорит, только что сына из роддома принесли и как-то так… Он (Рубцов.- В.К.): «Ну, я наверно некстати», –понял ситуацию, конечно.

Я говорю: «Ну, может быть, зайдете?».

Он: «Нет, нет, нет! Влад, давай мы с тобой пойдём куда-нибудь».

Влад говорит мне: «Ну, Галк…».

Я говорю: «Конечно…».

Они «на ты» были, очень хорошие отношения, тёплые… А я говорю: «Ну конечно, Влад, иди, ну как… ну приехал Коля из Вологды… Ну – принесли - принесли, а человек тоже пришёл…

Ну, прошло часа два, может быть, два с половиной – идут… Открывается дверь – ну, так наверное хорошо посидели, поговорили – видимо, у них настроение такое хорошее, у Коли глаза уже сияли, и он такой уже вошёл…

Я говорю: «Проходите, проходите!».

Он вошёл: «Я поздравить вас пришёл, сын родился, а поздравить я ещё не поздравил!».

Я говорю: «Ну, проходите тогда, мы только что покушали…».

Он: «Нет, нет, нет!» – он скромный, ну, чувство, что всё понимает…».


В том же году, позже.

«Андрюша был маленький, и Владик собрал друзей на рождение сына. Вот это я хорошо помню. Роберт Винонен… (Вспоминает: 69-й,69-й…- В.К.). Возможно, это было перед сентябрём, когда приезжают все студенты (на осеннюю сессию. – В.К.). Но Роберт Винонен – это точно был. Может, это был зубок… Это полгода. Ребята были из института (Литературного. – В.К.), его все хорошо знали. Очень много к нам всегда приходило друзей из института.

Коля (Рубцов. – В.К.) пришёл. Он бы так просто не пришёл, Коля. Потому что у него всегда выбор был. Кого он любит, того он любит, кого не любит, того не любит. Своими глазками посмотрит в душу и определяет: нравится – нравится, нет – нет.

Владик собирал людей из-за Коли – чтобы пообщаться с ним. «На Колю». Ну и было человек восемь нас. Ну, так было весело!

Разговоров было очень много. Вообще, когда Коля присутствовал… Вот, Валер, я до сих пор думаю: вот сидит человек - угрюмый, ну, может, не угрюмый, это моё такое выражение, а весь в себе, вот он сидит и почему-то всегда на него обращаешь внимание: как он сидит, что он думает. Вот другой бы так сидел-сидел в сторонке – и пусть себе сидит, а на Колю почему-то обращаешь внимание. Сидит, что он думает… И посмотрит своими колючими глазками, через прорези глаз – ну, так вот, в общем-то, оценивающе. И вот, Валер, ты вот мне сегодня напомнил, как он хотел у нас деньги оставить. Ты знаешь, у меня вылетело всё из головы, а вот сейчас вспомнила».


1970 год

«Это был 70-й год. Он (Рубцов.- В.К.) за что-то получил гонорар, он подарил нам эту книгу с надписью. Надо найти эту книгу …Ой, Валера, (окончательно вспоминает. – В.К.) «Сосен шум»!.. (Рубцов подписал эту книгу, и до сих пор она погребена в громадных завалах неразобранной библиотеки Влада. – В.К.). И вот он хотел оставить у нас деньги за неё. Но Владик не оставил. Я не знаю, почему. Трудно сказать, почему. Что-то помешало ему оставить. У них разговор был с Владиком, я не присутствовала при нём. Владик пришёл и сказал: «Коля хотел деньги оставить, я как-то не решился их взять. Потому что, всё-таки, он живёт в Вологде, а мы в Москве. У него были причины оставить деньги до какого-то времени. И, по-моему, Владик сказал ему: «А ты положи на книжку»… А паспорта-то у нас были какие: мы-то – московские, а у него-то – вологодский… Только по месту прописки (открывали счета. – В.К.). Он же уезжал, он где-то пропадает…Ну как взять на себя такую ответственность, деньги большие на себя взять. (Но из всех московских друзей. – В.К.) он пришёл к самому надёжному человеку.

Как Владик к нему относился, я не знаю… Для него Коля был…(ищет слова. – В.К.). Я знаю, что у Владика всегда к Коле было отношение не то, что братское, а как к старшему товарищу.

Владик мог запоминать эти слова, которые он (Рубцов.- В.К.) говорил. Как литератор. Насколько я помню, Владик всегда говорил: «У Коли были чёткие определения всех: вот он сказал, этот был таким-то, значит, тот действительно был таким». И если он сказал: плохие твои стихи… Ох, сколько раз он говорил: ты плохо пишешь! Приходили эти ваши поэты в литературном общежитии, он говорил: ты гавно, ты плохо пишешь. Он, когда поддаст, может всё, что угодно, сказать. При мне – уходили обиженные, обижались на него.

Три раза он был у нас в доме. Третьего раза я не помню, я гуляла с Андрюшей на бульваре. Я пришла –а Владика нет дома. Он должен был из института придти, а его нет дома. Потом он пришёл, спрашиваю, где был? «А мы с Рубцовым в кафешке сидели»…

Владик познакомился с одним мужичком, который отсидел. Ну, они же с Колей вместе встречались. Коля смотрел его стихи, Владик принёс его тетрадь, показал Коле, потом привёл его в общежитие. Коля сказал, что стихи хорошие.( Я был участником той встречи и запомнил строфу из этой тетради:


Север, нещадные муки.

Холод – мороз: пятьдесят!

Чьи это белые руки

С лиственниц скорбно висят? – В.К.)


Он (гость.- В.К.), когда приходил, Владик ему последний пиджак отдал. Зима, а он пришёл в одной рубашке. Куртки ему не дали – не было у Владика второй куртки. И вот он отдал этот пиджак – ох, какой он (гость. – В.К.) довольный пошёл: в тёплый пиджак оделся!»


Москва. Декабрь, 2005

Здесь, на мой взгляд, необходимо некоторое послесловие. Ну, что, казалось бы, интересного в этих документальных записях: пришёл, ушёл, посмотрел, что-то сказал? На сегодняшний день есть предельно полное собрание стихов и прозы Николая Рубцова, но мне, читателю, принявшему, как воздух, творчество поэта, волей случая увидевшему его и в быту, интересны и ценны и эти бытовые мгновения его жизни, неотделимые от его личности, и здесь безыскусные свидетельства далёкой от литературы его современницы видятся необходимыми штрихами в набросках века…

По законам жанра всякое произведение нужно завершать. Конец восьмидесятых на моей уральской родине принёс долгосозреваемые личные перемены, оставившие меня без крыши над головой. .После развода я оказался в редакции районной газеты, где милосердная редакторша предоставила мне, по сути, газетному бомжу, и работу, и кров «в одном флаконе», то бишь, редакционном кабинете.

Весной 89-го, после моего полугодового внутреннего заточения вестью из другого мира вдруг нагрянул Влад. Сказать, что я обрадовался – ничего не сказать. Он разрушил скорлупу одиночества, которой я успел закрыться, несмотря на многолюдство рабочих занятий. Намолчавшийся в газетном многословии я старался заполнить пустоты общения между нечастыми письмами друг другу. И Влад обрушил на меня московские новости, свои общественные заботы в недавно организованном Народном Доме…

Именно в эти дни случилось то, чему до сих пор не нахожу объяснений, разве лишь вспомнить Достоевского: «Было то, что всегда бывает: кого больше любишь, того первого и оскорбляешь»…Могу обвинить себя только в неосторожности случайного слова, в каком-нибудь неравнозначном для двоих пустяке с разными для обоих выводами...

Мы расстались… Я так и не понял своей вины перед ним…

Полуобморочные девяностые были, по сути, борьбой за выживание. Я отдал ставку литературного консультанта писателю, который больше в ней нуждался. Остались четыре стены однокомнатной квартиры и ежедневные молитвы. Слава Богу, в 90-м крестился…Но, как ни странно, эта полунищенская жизнь оказалась, широко говоря, временем восстановления. Восстанавливал духовно себя, восстанавливал с друзьями разрушенный в геноцидных тридцатых Введенский собор на Набережной Урала, где в начале века крестили моего отца; литературно восстанавливал роман сидельца Карлага оренбургского казака Ивана Веневцева, участника Гражданской войны на стороне атамана Дутова. Роман, вышел уже третьим изданием под названием «Урал – быстра река» со вступительной статьей поэта Алексея Шорохова – заместителя главного редактора журнала «Отечественные записки», секретаря Союза писателей России…

Незаметно на первый взгляд, но ежегодно ускоряясь, промелькнуло десять лет с нашей размолвки. Наше молчание напрягало меня, и наконец в начале двухтысячных стало невыносимым.

Я набрал московский номер Влада. Трубку взяла Галя. После обычных приветствий я с тревожным предчувствием спросил о Владе. «Валера, - сказала Галя, еле сдерживаясь от рыданий, - Влад умер в прошлом году, 3 августа. Сердце не выдержало…»

И я не вспомнил, а мгновенно увидел прошлогоднее происшедствие пятого августа, которое долго меня не отпускало. Я открыл свою «амбарную книгу» на августовской записи об этой ночи – то есть сутках похорон Влада. Привожу её дословно.

«5 августа 2000 г. Проснулся в 4 ночи, как обыкновенно в последнее время. Долго не спал, не давала ночная свежесть в открытую балконную дверь.

Второй раз проснулся от заполошного хлопанья крыльев, что это - спросонья не сразу понял.

А было вот что. Предприимчивый молодой голубь с балкона прошёл в комнату под шторой, испугался закрытого пространства и забился по стенам, сшибая развешанные живописные работы друга - художника Александра Овчинникова. Не сразу удалось выдворить заполошную птицу…

Не знаю почему, но первой мыслью был странный вопрос: «Чья душа предупреждает или сообщает о чём?» На весь последующий день событие это наложило некую виртуальную межеумочность, допуск всего»...

Вот и разрешился вопрос жизни…Её откровения часто прячутся под крышами совпадений. Что и говорить, совпадений в нашей жизни хватает... Что было на этот раз? Тайна прощания души с душой? Очень бы хотелось это знать, и если даже не знать, то хотя бы надеяться и верить в это!

Царствие Небесное твоей душе, брат! Царствие Небесное душам, навсегда связанным с нами, ещё живущими. Об этих духовных связях, выше которых ничего нет, нечаянно обмолвился Василий Белов, в 90-е годы приезжавший в Оренбург на литературный праздник «Сияние России»: «Не могу говорить о Коле Рубцове. Начну говорить – плАчу…»


1968 - 2021 г


Ещё читать о жизни и творчестве Николая Рубцова:

Поэт народной судьбы, Одинокий журавль,

Неведомый сын удивительных вольных племён,

Души немолкнущие струны,

Тревожный житель Земли



Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
Избранное: воспоминания о былом, вопросы литературы, Николай Рубцов
Свидетельство о публикации № 19617 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Стихи.Про

Рубцов НиколайМемуарные заметки о жизни и творчестве Николая Рубцова и других. Размышления о природе творчества. Составлялась книга о Рубцове. Мои воспоминания посоветовали назвать «Тревожный житель земли». Заметки с таким названием вошли в книгу «Воспоминания о Рубцове», память добавляла в неё всё новые абзацы. Последний вариант предлагаю в сегодняшней публикации.


Краткое описание и ключевые слова для: Николай Рубцов и другие лица

Проголосуйте за: Николай Рубцов и другие лица



  • Пугачев Евгений Валентинович Автор offline 27-12-2021
Хочется еще раз поблагодарить Валерия Николаевича - прочитал раньше на ФБ.
  • Светлана Скорик Автор offline 27-12-2021
Спасибо, Валерий Николаевич, очень интересно. И, главное, важно для всех, кто любит поэзию и стихи Николая Рубцова.
  • Виталий Шевченко Автор offline 28-12-2021
Спасибо Вам большое, дорогой Валерий Николаевич, за материалы об одном из удивительных поэтов 20-го века. Только одно замечание - почитайте внимательней историю Отечественной войны 1812 года.
  • Валерий Кузнецов Автор offline 28-12-2021
Виталий Иванович, об Отечественной войне 1812 года у меня три строчки, - где я допустил ошибку?
  • Михаил Перченко Автор offline 29-12-2021
Жутко интересно.
  • Маргарита Мыслякова Автор offline 29-12-2021
Очень люблю поэзию Рубцова. Было очень заманчиво, читая прекрасные воспоминания Ваши, ещё раз подумать о нём.
  • Валерий Кузнецов Автор offline 30-12-2021
Спасибо, друзья, за сочувствие к жизни и творчеству Николая Рубцова!



Виталий Иванович, хотя Вы не спешите с ответом на мой вопрос, хотелось бы его заполучить. Если ошибка есть, её нужно исправлять!
  • Виталий Шевченко Автор offline 30-12-2021
Я ни в коей мере не хочу умалять Вашу прекрасную работу. Однако на Бородинском поле были войска не только русских воинов, были немцы, украинцы, и другие. Это тоже самое, что сейчас некоторые говорят, что в Великую Отечественную войну победили сами знаете кто. Извините, ведь тогда было такое время. И они погибли и лежат на Бородинском поле и в нашей памяти.
 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail: