Серебряный век. Исход


3. Разлом.

Мир былой облысел и зачах.
          Владимир Кирилиев

Презренного дикого века
Свидетелем быть мне дано.
                  Иван Бунин

«История движется по спирали», и меня сейчас интересует культура серебряного века, точнее судьбы ее носителей, оказавшихся на тектоническом разломе истории. То есть события 1914–1922 годов с точки зрения другого разлома, 2014–2022. А предвестником обеих событий была первая российская революция 1904–1905 годов и первый Майдан 2004–2005 годов.

«Прошлое, выявленное современностью».
М. Волошин «Россия»

Редко бывает, чтобы на всем протяжении человеческой жизни длились периоды тишины, спокойствия и стабильности. Особенно насыщенными изменениями, влекущими перемены и крушения в жизни людей, были последние 150 лет, причем, особенно ярко все это проявилось в стране крайностей – России.
Противоречия раздирали родившихся на рубеже эпох и раньше (Вольтер, Паскаль, Некрасов – плебей и барин).
К. Чуковский пишет об азиатской и европейской душах Горького. «Он на грани двух миров, из которых один уже начал разваливаться, а другой еще не успел сложится… Все его инстинкты, бессознательное тяготение, симпатии, вкусы принадлежат одному миру, все его сознание – другому. За настойчивыми «проповедями» Горького нет души. Душа писателя не принадлежит его идеалу – Европе, а только Азии, России».
Практически все деятели культуры серебряного века приветствовали февральскую революцию и отвергли октябрьский переворот большевиков. «Как благоухали наши Февраль и Март, солнечно-снежные, вьюжные, голубые, как бы неземные горние! В эти первые дни или только часы, миги, какая красота в лицах человеческих! Где они сейчас? Вглядитесь в толпы Октября: на них лица нет. Да, не уродство, а отсутствие лиц, вот что в них всего ужаснее… нет лица – нет личности». Так образно выразился Мережковский.
Мы поговорим о тех, кто глубже и болезненнее других чувствует эти потрясения переломы и умеет это отобразить, то есть творцах, в первую очередь – поэтах.
Предоставим слово свидетелю катастрофы 1917 года Алексею Ремизову (1877–1957), примыкавшему к кругу поэтов серебряного века. Пишет он очень своеобразно и образно – «гроза, раздор, тревога и самое жестокое: месть и злоба, выверт жизни – революция»:

«Как карандаш чинят, так стругали мясо души человеческой.
…автомобили со всяким сбродом, увешанные красными лоскутами.
В мясе-то копаться человечьем – все эти вертящиеся палочки.
В вихре сор, в вихре пыль, в вихре смрад.
Такую жизнь сделали, только смерти и просишь.
Круг дряни и голи, где каждый тащит на себя как мешок тяжелый, свой неуверенный обузный день – свою судьбу без судьбы.
Жизнь вся ломалась, и с места на место передвигались люди и вещи.
С революцией вся жизнь перевернулась и с каждым днем вывертывалась. Нужда вылезла из всех щелей и пошла.
Воровать, лгать, изворачиваться – но это еще ерунда, хуже! Доносить и предавать. «Все только для себя и себе или пропадешь!»
Помните, что культурных людей у нас так мало, а тьмы так много.
Ученые, писатели и художники – это вытянувшийся, дрожащий хвост нищих».

Гиппиус Зинаида Николаевна (1869–1945) через три дня после октябрьского переворота написала и напечатала (тогда еще можно было) пророческие стихи «Веселье»:

Блевотина войны – октябрьское веселье!
От этого зловонного вина
Как омерзительно твое похмелье,
О бедная, о грешная страна!

Какому дьяволу, каком псу в угоду,
Каким кошмарным обуянный сном,
Народ, безумствуя, убил свою свободу,
И даже не убил – засек кнутом?

Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой,
Смеются пушки, разевая рты…
И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,
Народ, не уважающий святынь.

«Напор и торжество материализма стали упразднять в России не только дух, но и материю».
Андрей Белый

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1865–1941) в 1905 году говорит об «антихристианской» сущности российского самодержавия. «Мы – воплощение критики России, как бы от нее отошедшая мысль и совесть, суд над нею настоящей и пророчество о ней будущей». Так он пишет о диаспоре.
А Илья Репин, отвечая на анкету в канун нового 1910 года, написал: «…Пора, пора учредить над нами международную опеку… Да, мы к этому фатально стремимся».
«Из наших писателей Гоголь обладает наибольшей способностью символизма… Первым увидел черта без маски, увидел подлинное лицо его страшное не своей необычностью, а обыкновенной пошлость», – писал Д. Мережковский.
У черта лицо «как у всех», лицо толпы.
«Россия погибла безвозвратно, наступает царство Антихриста, на развалинах рухнувшей культуры бушует озверение. Громадное Безумие, тягучее удушье, скука потрясающая и чудовищность, вызывающая желание ослепнуть и оглохнуть. Ее плоды – внешнее международное зверство – милитаризм и шовинизм», – утверждает он. Мережковский.
Мережковский – это не просто гениальные пророчества, это окончательный диагноз и приговор.
А теперь предоставим слово, казалось бы, вполне благополучному Корнею Чуковскому.
«Смерть быта – это страшная вещь», – писал он за несколько месяцев до Первой мировой войны. Ратовал за «постепенное превращение стадного, гуртового, группового сознания в демократическую систему самосознания, самостоятельных, непохожих одна на другую миллиардов личностей – вселенных».
«…Эпидемия трусости, гуртовое, массовое, тысячеголовое суждение, массовая слепота, гипноз, эпидемия, всеобщая стадная ошибка». Еще в 1914 году он пишет, что у Анны Ахматовой «свободный, проницательный ум, не поддающийся стадным влияниям».
Гиппиус, от 17 марта 1918: «Звероподобный разгром Михайловского и Тригорского (исторических имений Пушкина). Но ведь уничтожили и усадьбу Тургенева, осквернили могилу Толстого». «У России не было истории. И то, что сейчас происходит, – не история».
В. Иванов в 1919 году имел мужество сказать:
Да, этот пожар мы поджигали.

Борис Пастернак:
Прошли года. Прошли дождем событий.

Пещерный век на пустырях щербатых.

История не в том, что мы носили,
А в том, как нас пустили нагишом.
1925–1931 гг.

В ломке взглядов – симптомах
Вековых перемен.

То все равно: телегою проекта
Нас переехал новый человек.
1931 г.

Марина Цветаева:
Где лебеди? – А лебеди ушли.
Где вороны? – А вороны остались.
Куда ушли? – Куда и журавли.
Зачем ушли? – Чтоб крылья не достались.

Большевики первым делом отменили и запретили право человека быть личностью. Осуждался страшный грех «буржуазного индивидуализма», а всецело приветствовался советский коллективизм. Обязанность и единственный способ выжить – это «быть таким, как все». А единственное предназначение искусства – быть агитатором и пропагандистом партии.

4. Выбор.

Каждый писатель – потенциальный бунтовщик.
Бернард Шоу

Бог ждет от человека свободного дерзновенного творчества.
Николай Бердяев

И вот каждый стал перед выбором. Не как жить – жизнь кончилась, – а как выжить и чем за это выживание заплатить? Родиной и родными, свободой, в любом случае друзьями, которые резко разделились на своих и врагов.
У философов и историков выбора вообще не было, их выслали или расстреляли. Пнули пролетарским сапогом и всех выжали за пределы России. А вот с писателями советская власть пыталась заигрывать.
Возможность выбора, там где она была:
– Эмиграция и активный протест.
– Эмиграция и спокойная аполитичная жизнь.
– Остаться и как-то притерпеться.
– Остаться и остаться самим собой (внутренняя эмиграция).
– Остаться и стать на службу новым властям.

Гиппиус, вспоминая 11.01.18 г. «за упокой» интеллигентов-перебежчиков, пишет: «К. Чуковский из породы «милых погибших созданий», в сущности невинный, никаких убеждений органически иметь не может. Лариса Рейснер – дочь доносчика, профессора Рейнера».

О судьбах тех, кто остался.

In cavea non cavit luscinia (Соловей в клетке не поет).

«Блок – потерянное дитя», – писала З. Гиппиус. Блок сначала увидел в революции взрыв стихий и очистительный ураган.
В феврале 1919 арестовали Ремизова, Иванова-Разумника, Блока, Петрова-Водника.
«В таком гнете невозможно писать», – признавался А. Блок. Он «перестал слышать музыку».
После 1923 года практически перестали писать стихи Бунин и Городецкий.
К. Чуковский писал о Блоке: «Его тоска вселенская: не о случайных, легко поправимых изъянах нашего случайного быта, но о вечной и непоправимой беде бытия». Блок сполна расплатился за безумное увлечение русской интеллигенции идеей русской революции, которая изменит человека и изменит весь мир.
И душа Блока «все летит туда, где униженье, где грязь и мрак, и нищета». Он боится «тьмы ночной и зарубежной».

Страшно, сладко, неизбежно, надо
Мне – бросаться в многопенный вал…

Так писал он З. Гиппиус 1–6 июня 1918 г.
Вместе с Гумилевым и Чуковским Блок добросовестно отсиживал в многочисленных никому не нужных и ничего не решающих учреждениях, совещаниях и собраниях.
«Все люди, живущие в России, ведут ее и себя к гибели» (из письма Блока к матери).
«…что везде не благополучно, что катастрофа близко, что ужас при дверях, я знал очень давно, знал еще перед первой революцией».

Увижу я, как будет погибать
Вселенная, моя отчизна.
(Из юношеских стихов Блока)

Революцию Блок воспринял как очистительную катастрофу, которая должна спасти и переиначить весь мир.
«Первые бежавшие за границу были из тех, кто совсем не вынес ударов исторического молота», – писал Блок весной 1921 года об эмиграции.
Кроме знаменитых «Двенадцати», которые окончательно рассорили Блока с писателями с обеих сторон железного занавеса, он написал «Скифы»:

Да, скифы мы, да азиаты мы
С раскосыми и жадными очами.

«Он как-то стал ликом заживо посмертным (в нашей любви). Смерть Блока я чувствую как вознесение», – напишет Марина Цветаева.

Гумилев абсолютно лояльно относился к советской власти. Октябрьский переворот застал его за границей. Тем не менее, он в апреле 1918 года возвращается в Россию. В 1918–1919 годах он работал в основанном Горьким издательстве «Всемирная литература». Он добросовестно присутствует на всевозможных заседаниях. Много занимается лекционной работой среди рабочих, солдат, матросов, милиции, ведет литературный кружок в общежитии проституток. В своем неопубликованном ответе на выпады эмигрантов он пишет: «в наше трудное и страшное время спасение духовной культуры страны возможно только путем работы каждого».
Другие же справедливо считали, что их заставляют «вместо дела заниматься подневольной чепухой». Вскоре это понял и Блок и замолк надолго. Для Гумилева же наоборот, это были годы расцвета творчества, своеобразная «болдинская осень». Гумилев отрицательно относился к символистам. Он говорил, что по-прежнему любит поэзию Блока, но это поэзия призраков, туманностей, скорбей, рыданий… Никаких иллюзий о реальностях жизни того времени он не испытывал, но воспринимал все как данность.

И год второй к концу склоняется,
Но так же реют знамена,
И так же буйно издевается
Над нашей мудростью война.

О том, как им было тяжело тогда (а у Гумилева родилась дочь, которую надо было хоть как-то кормить), вспоминает К. Чуковский. Когда с ним случился голодный обморок, Гумилев преподнес ему на роскошном блюде даже не ломтик, а лепесток бурого глиноподобного хлеба, величайшей драгоценности тогдашней зимы, оставив такой же лепесток себе, не менее голодному.
В феврале 1921 года Гумилева избирают руководителем Петроградского отделения Всероссийского Союза поэтов. Как видим, Гумилев вполне лояльно относился к советской власти. Но сам факт существования высокообразованного, благородного поэта бесил большевиков. Недаром З. Гиппиус пишет, что среди высшего руководства большевиков 14 человек ранее лечились у психиатров.
Сбылось пророчество поэта:

Да! Пробудит в черни площадной
Только смех бессмысленно тупой,
Злость в монахах, ненависть в дворянстве
Гений, обвиненный в шарлатанстве.

Гумилева арестовали 3 августа, за несколько дней до смерти Блока, а расстреляли 24 августа.

Дитя Царского Села, Анна Ахматова:

… Мы скажем смерти: «Как, уже?»
И не тоскуя, не мечтая,
Пойдем в высокий Божий Рай.

И мы забыли навсегда,
Заключены в столице дикой,
Озера, степи, города
И зори родины великой.

...Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь.
«Реквием»

Она с самого начала не приняла революцию и никогда не меняла отношение к ней.

Но вечно жалок мне изгнанник,
Как заключенный, как больной.
Темна твоя дорога странник,
Полынью пахнет хлеб чужой.
1922 г.

Никто нам не хотел помочь
За то, что мы остались дома.

Если у А. Блока революция – это разгул стихий вселенских, то у Ахматовой это кара божья. Жестокие репрессии коснулись почти каждой семьи в стране. Эпиграфом для своей «Поэмы без героя» она избрала слова: «То был последний год». И далее пишет:

А по набережной легендарной
Приближался не календарный,
Настоящий Двадцатый век.

Судьба была немилосердной к А. Ахматовой, но, справедливости ради, нужно сказать, что она оплакивала себя в стихах, когда для этого не было ни малейшего повода. Вот и накликала. Эту же традицию продолжила и М. Цветаева:

Имя ребенка – Лев.
Матери – Анна…
…Рыжий львёныш
С глазами зелеными,
Страшное наследие тебе нести!
1916 г.

А слова, как известно, обладают способностью материализовываться. Так что с ними надо быть осторожными.
Анна Ахматова, несмотря на свое южное происхождение, представлялась многим воплощением северной культуры.

И серебряный месяц ярко
Над серебряным веком стыл.

И чудилось: рядом шагают века.

У нее были приметы редкой породы людей, воспитанных Царским Селом: повышенная восприимчивость к музыке, поэзии и живописи, тонкий вкус, безупречная правильность тщательно отшлифованной речи, чрезмерная (слегка холодноватая) учтивость к чужим, полное отсутствие запальчивых, необузданных жестов.
Одна из ее любимых тем – убийство мужа, имеется в виду Гумилев. Но они официально развелись. У Гумилева была жена, которой он посвятил последнюю книгу, у них родилась дочь. А. Ахматова тоже на тот момент была замужем.

Когда же, Господи,
На жизнь мою сойдет
Спокойствие седин,
Спокойствие высот?

Начало ХХ века прошло вихрем, яркой вспышкой, огненным всплеском.

О, дай мне умереть, покуда
Вся жизнь как книга для меня.

О скромный мой кров, нищий дым
Ничто не сравнится с родным.

Марина Цветаева

Пастернак и Волошин тоже воспринимали революцию как стихию, но как стихийное бедствие, с которым глупо бороться и к которому надо как-то приспособиться.

Может быть, такой же жребий выну,
Горькая детоубийца – Русь!
И на дне твоих подвалов сгину,
Иль в кровавой луже поскользнусь,
Но твоей Голгофы не покину
От твоих могил не отрекусь.
М. Волошин «На дне преисподней», 1922 г.

Волошин пытался сохранить осколки серебряного века и связь с мировой культурой в Коктебеле.

Один из зачинателей символизма В. Брюсов больше всего любил выступать, ораторствовать, председательствовать. Нашел благодатную почву среди большевиков, в 1919 вступил в партии. Руководил литературно-художественным институтом, вел большую культурно-просветительную работу.

Сологуб Федор Афанасьевич (Тетерников) (1863–1927).
Добивался отъезда из России вместе с Блоком, который нуждался в лечении. Ему официально не отказывали, но как-то все не получалось, что-то мешало чиновникам дать разрешение.
Сологуб не признавал новое правописание и летоисчисление.
Был избран председателем Ленинградского Союза писателей. Организовал вечера писателей, где все происходило так великолепно, «как будто все забыли, что живут при советской власти».
«Сологуб до конца дней своих люто ненавидел советскую власть, а большевиков не называл иначе как туполобые», – писал Р.В. Иванов-Разумник.

В октябре 1921 года в Серогозах части красной армии установили советскую власть. Население в нашем селе на тот момент составляло 13600, в 1923 осталось 10 734. Уменьшилось на 2866 человек. Рождаемость в нашем селе тогда доходила до 600 человек. А ежегодный естественный прирост превышал 400 человек. Многие умерли с голода, а 1363 человека «выписались». Наиболее образованные, умные, культурные, предприимчивые предпочли выехать за границу. Тогда еще было можно.
Прошло сто лет. Ситуация идентичная. Остались пенсионеры, инвалиды, бомжи, калеки и выпущенные зеки. Круг замкнулся.

Audiatur et altera pars (Да будет выслушана и другая сторона).

К. Бальмонт:
Лишенный родины. Меж призраков бездушных.

Но кто поймет? И кто услышит?
Я в темной пропасти забыт.

И грусть. И отчий манит дом.

Бьют часы. И я к родному краю
Рвусь, но не прервать враждебных чар.

И мне в Париже ничего не надо.

В соседнем доме
Такой же узник,
Как я, утративший
Родимый край.
«Марево», 1922 г.

И. Бунин:

У зверя есть нора, у птицы есть гнездо…
Как бьется сердце горестно и громко,
Когда вхожу крестясь в чужой, наемный дом
С своею ветхою котомкой.

В стихах 1922–23 годов очень часто «могилы», «руины», «похороны». В сущности, Бунин как поэт закончился в 1925 году.
«Я покинул Москву в мае 1918 года, жил на юге России, переходившем из рук в руки «белых» и «красных», а в феврале 1920 года, испив чашу несказанных душевных страданий, эмигрировал за границу, – сперва на Балканы, потом во Францию».

6. Исход.

Вовремя умерли до начала великих потрясений:
Иннокентий Анненский (1855–1909), 54 г.;
Мирра Лохвицкая (1869–1905), 36 л., а ее сестра Надежда Тэффи прожила в эмиграции до 80 лет (1952);
Николай Недоброво (1882–1919), 37 л.;
Расстрелян Николай Гумилев «за недоносительство» (1886–1921), 35 л.;
В состоянии глубокой депрессии умер от голода, холода и отсутствия медицинской помощи А. Блок (1880–1921), 41 г.;
от тех же причин Велимир Хлебников (1885–1922), 37.
Рано умерли В. Брюсов (1873–1924), 51 г., и М. Волошин (1877–1932), 55 л.
Вернулся в СССР и почти сразу умер А. Белый (1880–1934), 54 г.
Вернулась и покончила жизнь самоубийством М. Цветаева (1892–194), 49 л.
А. Куприн (1870–1938), которого называли «зрячим кротом», умел увидеть мельчайшие детали, но был абсолютно неспособный к анализу и обобщению. Он так ничего и не понял. Поверив посулам большевиков, в 1937 году вернулся в Россию, прожил меньше года.
Жили достаточно долго, правда заплатили за это сполна:
– Б. Пастернак (1890–1960), 70 л.;
– А. Ахматова (1889–1966), 77 л.;
– С. Городецкий (1884–1967), 83 г.

После большевистского переворота Городецкий писал политические стихи – от агиток периода Гражданской войны, приветствий пролетарским поэтам (1921), партийным съездам (1931, 1958) и космонавтам (1962) до текста кантаты «Песнь о партии». До 1921 г. он издал 11 поэтических книг, 12-ю в 1921, 13-ю в 1923, 14-ю в 1929, 15-ю и последнюю в 1942. Переключился на литературоведение и книги о писателях.

Корней Чуковский (1882–1969), 87 л.
Дочь Чуковского Лидия Корнеевна написала в 1979 году автобиографическую книгу «Процесс исключения» о травле К.Чуковского. Увидела свет книга только в 1990 г.
«Всякий великий поэт, каким бы он не казался в своем быту беззащитным и немощным, сильнее всех своих самых могущественных противников, пытающихся уничтожить его, – в конце концов он непременно одержит победу над ними».
К. Чуковский «Анна Ахматова»

Эмигрировавшие, как правило, жили достаточно долго:
Игорь Северянин (1887–1941), 54 г.
Дмитрий Мережковский (1865–1941), 76 л.;
Константин Бальмонт (1867–1942), 75 л.;
Зинаида Гиппиус (1869–1945), 76 л.;
Иван Шмелев (1873–1950), 77 л.:
Иван Бунин (1870–1953), 83 г. (родился, как Ленин, умер, как Сталин).

Источники:
Три века русской поэзии, 1986, 750 с.
Мысль, вооруженная рифмами, 1983, 448 с.
Русская лирика 19 века. 1986, 432 с.
Русская поэзия конца ХIХ – начала ХХ веков. 1979, 560 с.
Русская литература 20 века. Дооктябрьский период. 1980, 640 с.
Русская советская поэзия. 1990, 654 с.
Русская новелла начала ХХ века. 1990, 400 с.
Там шепчутся белые ночи мои. Избранные стихи поэтов серебряного века. 1991, 256 с.
К огню вселенскому. Русская советская поэзия 1920–1930. 1989, 576 с.
Лидия Гинзбург. О лирике. 1974, 408 с.
Корней Чуковский. Современники. ЖЗЛ. 1967, 592 с.
Корней Чуковский Сочинения в двух томах. 2-й том. 1990, 622 с.
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
Свидетельство о публикации № 20255 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Стихи.Про

Краткое описание и ключевые слова для: Серебряный век. Исход

Проголосуйте за: Серебряный век. Исход


    Произведения по теме:
  • Серебряный век
  • Совершенно уникальное явление не только в русской поэзии, но и в культуре – вспышка, фейерверк серебряного века. По своей мощи поэзия серебряного века сравнима с русским романом второй половины XIX
  • Послеоктябрьские судьбы русских писателей
  • Судьбы русских поэтов и писателей после Октябрьской революции. Кто остался, кто уехал, сколько прожили. Оставшиеся на Родине Волошин и Грин умерли своей смертью очень вовремя: в 1932 г. Уехавшие и
  • О себе
  • Из последних записей поэта, переводчика, философа и педагога Сергея Кирюты (1952–2005). Исповедь о себе, о своей цели в жизни.

  • Виталий Челышев Автор offline 13-12-2022
Спасибо, Юрий Валентинович! На одном дыхании. Вторую часть прочитаю на днях. Надо мной нависло несколько срочных дел.
 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail: