Ангел любви

И грянула последняя черта.
Я взял огниво – и под гром металла
по кремню дней, при всполохах кристаллов –
круги судьбы поверженно считал.
Читал я жизнь с начального листа.
Скажи, душа, о чём века мечтала,
пока тебя во мне – в родимом, алом –
Всевышний судия не разверстал?
Кто мы с тобой – друзья или враги?
Душа моя, ты посох мой сквозь тело.
В огне вселенной – ни пурги, ни зги.
Лишь совесть нападает оголтело.
Лишь страшные прекрасные круги.
Лишь посох льнёт к ладони запотелой...

1
Я – Валентяй. Она – моя любовь.
Когда недавно в толстозадом зале,
где жарят мясо на голландском сале,
мы появились – все подняли бровь
и так взглянули, что взорвалась кровь
и кулаки (как мне потом сказали)
набухли так, что в дверь не пролезали.
Все затаились, взглядывали вновь.
И взгляды их, светясь воздушным шаром,
нас окружали плотоядным жаром,
от коего бежал по коже зуд.
А что она? Она вкушала кротко
не то грибы, не то из снов шарлотку,
сказав: «Тебе уж первое несут».

2
Ещё бы! Мне не надо в туалет
идти, чтобы свою представить рожу.
И вдруг – она: на ангела похожа.
На ангела в сияньи юных лет.
Мне предъявлять писательский билет
пришлось громиле у дверей. И всё же,
пока она порхала вдоль прихожей,
он в снах сомнений простирался вслед.
Ещё бы! В свитерке, в забавных брючках,
с одним кружком браслетика на ручках
она казалась девочкой. А я –
растлителем невинной малолетки.
Такому место – за решёткой, в клетке,
в каменоломнях, где ворьё таят.

3
Вкушаю суп меж нового ворья.
Я так устал от пешеходных ливней,
от разобщения кругов и линий
листвы, любви, спанья и воронья,
от пытки откровений и вранья, –
что будто бы скользил по мерзкой глине
к последнему пруду в ночной долине,
дивясь судьбе: кому же верен я?
Она сказала: «Глянь-ка! Синеглазый.
Брюнет. И брови чёрные. И сразу,
заметив нас, привстал из-за стола...
Лицо сухое. Ни одной морщины.
Поверишь ли: мой идеал мужчины.
Но я с таким ни разу не спала».

4
Мать ангела! Ну где была она
в тот первый раз, когда родную дочку
чужие губы тронули за мочку?
И обнажилась из-под туч луна,
полна, как попка – выпукло полна.
И ключ тотчас же подошёл к замочку.
И смерч поставил огненную точку.
И грудь, взлетев, опала, как волна.
«А кто он был?» – Взглянула, как на чудо:
«Ты что, ревнуешь? Всё же ты зануда.
У нас с подружкой был в кино билет.
А мы с парнями встретились. Дурили.
Там был чердак. Вино. Темно от пыли.
Да что и было нам! Тринадцать лет...»

5
В тринадцать лет сквозь колебанье лиц
и шорох слов сияло в небе чудо.
И чистое, и солнечное чувство
просвечивало встречных: вот он, принц!
И принцы падали, конечно, ниц.
Да так, что вскоре грустный врач прилюдно
тебя на кресле распластал, как блюдо.
И тонко плакал надо тобою шприц...
Она сказала: «Он – как итальянец.
Или испанец. В общем, он на танец
меня сейчас, наверно, пригласит.
Он думает: ты мне отец. Не надо
плохого взгляда. Я сама не рада,
но у тебя такой замшелый вид».

6
Эй, кто там на меня из тьмы глядит?!
Я пить хочу. И жрать. И пробавляться
продажным телом – коль нельзя влюбляться.
Но здесь не подают. Но здесь кредит
закрыт для тех, кто на глазах побит.
И всё-таки – за братство святотатства
и за пиратство пьяного аббатства –
я выпью – не этил, так хоть карбид.
Ну, полюбуйтесь (как на шоу ведь мы!)
нa колдовство, на чары чудной ведьмы.
Танцует – беззащитностью маня.
Вот он припал к руке её с поклоном.
Вот точно так же – вспомнил я со стоном –
она очаровала и меня.

7
Забыть ли звон пчелиных летних лип?
И рыжее стовёрстное ополье?
И жёлтый взгляд – такой налитый болью,
как если бы земля сдержала всхлип?
А Валентяй? Он, словно муха, влип
в чужое непонятное бездолье.
Призвал в застолье – как на богомолье.
Наколдовал от сердоболья джип.
Украл её. Куда-то длинно ехал.
Там был ручей. Костровая потеха.
Дымилась в дисках от колёс вода –
наперсница обряда омовенья.
Их куст венчал и дал благословенье.
И плакала Полярная звезда...

8
Судить ли Валентяя? Я – сужу.
Я вспомнил мать, которую не помню.
Отца. Его в «столыпине» не к полдню
везли, а на Ямал – в мошку и жуть.
Ищу могилу – и не нахожу.
А брат? Неговорливый и бездомный,
истратил силы на ремонтах домны:
однажды рядом с мамой уложу.
А сам? Я спал, случалось, под забором.
Просить – не мог. И не хотел быть вором.
Не можешь красть – со смертью подружись.
И я бы сгинул – такова Россия.
Но бабушка моя Анастасия
и тётя Клава воскресили жизнь.

9
Я славлю детство посреди болот.
Гадючьи травы, снеги Вольной Горки!
Хоть жили мы – по-божески и горько
(как, впрочем, весь родимый мне народ),
но зрел на небе яроликий плод,
сазаны тину чавкали в озёрке.
И я под вечер, сбросив с ног опорки,
вставал к лампаде с книгой под киот.
И растворялись двери вертограда!
И некто добрый проявлялся рядом,
с души снимая мягко немоту.
И слово билось в сердце, как огниво,
и сотворяло огненное диво,
сиротство переплавив в красоту.

10
Вдруг ветви дум раздвинула она.
Чуть улыбнулась: «Капельку устала.
Наверно, будет дождь: болят суставы.
Да ты не дуйся: право, не грешна...» –
Но сквозь враньё – сияла мне весна.
Те книги стали богом и уставом.
И первых строк зелёные составы
внезапной страсти шли вдоль полотна.
Из-под забора в жизнь себя исторгнув,
стихами захлебнулся до восторга
ещё не Валентяй – а Валентин.
И верил он (посмейтесь, но поверьте),
что откровенья смерти и бессмертья
постиг и рассказал для всех – один.

11
Мой ангел, между тем, в меня глядел:
«Опять живёшь во снах самообмана?»
И властных губ коричневая рана
сомкнулась зло. И взгляд похолодел:
«А ЦэДээЛ забыл? Как стол гудел,
что ты – творец, что чуток – как мембрана!
И ты – бегом к буфету ресторана.
А вслед – твой друг – с ухмылкой: «Строкодел,
он будто бы из слов плетёт колготки.
Но будем льстить и лгать: он купит водки
и сам напьётся с нами, как свинья».
Вот вся тебе цена. А ты – влюбляться!..» –
И ангел полетел на зов «испанца».
А я... Смолчал. Там был уже не я.

12
Там был слизняк, что лучшие года
потратил на воздушные забавы,
всех близких опоил отравой славы,
с которой разминулся навсегда.
И даже страсти шалая вода
его крутила в омуте шалавы –
колдуньи, не желающей управы
ни в чём, ни с кем, нигде и никогда.
Проклятые великие поэты!
Я пил вас в жажде зрелого ответа
на всё, что предал и продал мой век.
Что есть любовь? Что значат честь и верность?
Высоких слов подробная безмерность...
Ответа нет. Будь счастлив, человек!

13
«Ещё сто грамм!» – Возник официант:
«Потише, дядя. Вы уже устали». –
Блистали ритмы музыкальной стали.
«Нельзя сто грамм? Разлей сей фолиант:
хочу на вкус попробовать талант». –
В глазах жулья подпрыгнули хрустАли.
И вдруг – она: «Пей лучше цинандали.
А он – крутой. Ты слышал про Брабант?
Так вот, он покупает здесь картины.
Ну, покрасивше. Лунные куртины.
И продаёт за баксы». – «Сатане?». –
«Не злись. За рубежом хватает снобов». –
«Пусть купит у меня хотя бы слово». –
«Кому ты нужен? Разве только мне...»

14
Ужасен слов таинственный обман.
Я знаю всё – и всё равно я верю.
Да, милая. Судьба скулит за дверью.
Промозглый ветер бездорожных стран
листал мне то «Ригведу», то «Коран».
И путь прозренья стал терновой вервью,
ведущей от доверия к неверью.
Душа устала от бездушных ран.
Но стоило зрачкам – кошачьим лунам –
взглянуть в неё, как ночи стали юны,
а дням погода севера тесна.
Вратами рая – ад грехопаденья.
Обрядами любви – хмельные бденья.
Да, милая. Нас обняла весна.

15
Заворожила. Посреди ветров,
запутавших в клубок меридианы,
нам танцевали знойные поляны
в цыганских юбках из лесных цветов.
Пульсировали губы из ковров
уютных мхов и сонной валерьяны.
Чернели ели, натянув сутаны.
Пел хор влюблённых в свой гарем коров.
Играло солнце бусинками пота.
Мне нравилась орлиная работа:
взлетать и любоваться с высоты,
как два соска над миром теплят свечи.
И я поверил, что отныне – вечен,
поскольку и любовь, и вечность – ты.

16
Так дай же, дай надежду снова жить!
Она – чуть задыхаясь – села рядом.
Под жёлтыми туманностями взгляда
заискрились цветные витражи,
скрестились в танце с вилками ножи.
«Он мил, – сказала. – Только вот шарада:
ему картины оценить бы надо.
Зовёт с собою. Ты ведь «за», скажи?» –
Любимая любовнейшей любовью!
Ты умудрилась стать душой и кровью
моей судьбы – свою мне не отдав.
Не потому ль огню тоски раздолье.
Не потому ли сердце лает с болью –
как на верёвке верный волкодав.

17
Звезда судьбы, мерцай во мгле пути.
Я знаю, будет улица Тверская.
Петля двора. Ночная мастерская.
«Сезам», – шепнул мой ангел во плоти.
И, обронив извёстки конфетти,
раскрылась дверь, зевая и икая.
Там ждал позор, посмешище, тоска. И –
надежда, что ли, верность соблюсти.
Улыбки. Поцелуи. Комплименты.
Картины и кошачьи экскременты.
И все обсели рьяно круглый стол.
И меж холмов еды разнообразной
вдруг вырос – заложив сады соблазна –
бутыли с ярым змием белый ствол.

18
И я там был – бездомный человек,
с крылами стихоплёта за плечами.
Она – как бы облитая лучами –
светилась колдовским цветком в траве.
И дай вам Бог прожить свой горький век,
не накопив в душе такой печали.
Мы словно расставались на причале.
Я словно спал, смотрел, как в голове
роились думы, чаянья, обиды
и – словно мотыльки, эфемериды –
неслись в огонь из чёрных дыр души.
А внешне, что ж, богема как богема:
хмельная полночь падшего Эдема –
разборки, водка, горечь анаши.

19
Я вдруг очнулся. Мутных окон слизь
сочила утро на овалы штофа
в руке нечёсаного Саваофа.
«Эй, хватит ночевать! Опохмелись». –
«А где она?» – «Мы вдрызг перепились.
А этот тип – под шуточки, под хохот –
сбил цену. И увёз товар». – «Неплохо.
А что она?» – «Да чмокнула: молись
за вихри лип, летящие по ветру...
И всё. Они отъехали до свету.
Мужик шельмец, а девка – хороша.
Да ты куда? Попьём! Остались баксы!» –
«Да надо поискать на рынке ваксы.
Почистить душу. Пыль, а не душа».

20
Дворы. Пустырь собачий. Визг в кусту.
Не верю я, не верю я, не верю
ни колдуну, ни капищу, ни зверю,
ни в приворот-траву, ни в резеду.
Я словно в слякоть по судьбе бреду –
ищу огня, чтоб высветить потерю.
Мне стыдно: пресмыкаюсь перед дверью
в заведомо продажную звезду.
Забыть бы разом числа, фразы, чресла.
Уйти бы мне – как ты ушла, исчезла
в земную муть, в людской водоворот.
И жить в родных стенах – как на чужбине.
Но нет же – в унизительной гордыне
угрюмым псом скитаюсь у ворот.

21
Судить ли Валентяя? Злой дурман
его качал, как шторм вдоль жидких сходен:
свободен я, свободен я, свободен!
Эй, двери настежь раздери, шалман!
Мне не по нраву праведный карман.
Пусть знает мир шалав, альфонсов, своден,
что если графоман я по природе,
то самый гениальный графоман!
Я искренен, а обо мне злословят.
Я честность чту – меня на чести ловят.
Хочу творить, но день за днём служу.
Я верую в любовь, но почему-то
меня за верность наказуют люто...
Судить ли Валентяя? Не сужу.

22
Но есть ещё железный Валентин.
Заложник самого себя. Поверьте,
мне поразительно его бессмертье.
Мне страшно помнить, как он шёл один
меж Сциллой и Харибдою годин.
Как выжил, выстроился в круговерти.
И встал со Словом света на папЕрти.
Так айсберг выдирается из льдин.
Но подвиг сроден подвигу в пустыне.
Его душа в обетах долга стынет.
Его любить – немыслимая жуть.
Он, может быть, по-своему прекрасен.
Но для живущих мёдом дней – опасен.
Судить ли Валентина? Не сужу.

23
Вот так вот, третьим, меж двоих живу.
То по-спартански – жёстко, сиротливо.
То бесшабашно щедро и шутливо.
И – натянув судьбу как тетиву –
лечу то в синеву, то в полову.
Я жизнь люблю. Такое это диво,
что вопреки всему стучит огниво,
нисходит мир в повинную главу.
Ведь волшебство не знает возвращенья.
Не будет ни отмщенья, ни прощенья.
Огромна жизнь – она не знает дна.
Есть или нет нам мера и управа?
В конце концов, а кто имеет право
на жизнь её? Никто. Она одна.

24
Веди меня, мой хромоногий стих.
Веди, стучи в штакетины ограды...
Наверное, в Брабанте будут рады
куртинам ночи... Морось. Шлак хрустит.
«Дай прикурить». – «Да нет огня, прости». –
Девчушка с сигаретой – ангел ада.
«Ты плачешь, дядя? Нету в жизни правды». –
Пошла. И – с полувзглядом: «Не грусти...» –
И вдруг – как всполох, пламенный и звонкий.
Я повернулся было вслед девчонке.
Но понял: не сумею объяснить,
что наши встречи, страсти, расставанья
и есть любовь – меж Божьим мирозданьем
и нашим миром огненная нить.

25 
Ну, вот и всё. Три жизни отлистав,
я снова впрыгнул в звон и гон вагона.
Где, за каким железным перегоном
лечу и чту добра и зла устав?
От взрывов солнц и чёрных дыр устав,
я плачу голубым, родным, зелёным.
И хлещет ветер по лицу солёным.
Я исчезаю. Но летит состав.
А ты, мой ангел? Дай тебе Всевышний
всю жизнь на солнце пить земные вишни.
Не рассудить нас сердцу и уму.
Так пролетает ночью электричка
термитной обжигающею спичкой –
всё озарив и погрузив во тьму.