Короткий рассказ, история любви бывшего полицая и женщины с некрасивой внешностью. О любви к Родине и предательстве. О юношеском максимализме и осознании сложности человеческих отношений. Татьяна Окунева.
Проанализировав однажды свою прозу, я увидела, что большая её часть так или иначе связана с моими детскими впечатлениями. Возможно, это плохо, а может быть – хорошо. Скорее всего, вообще неважно, откуда птичка вылетела. Хотя, если вдуматься, чьё гнёздышко – такова и песня. Очень часто сюжеты моих рассказов – фактические события прошлого, так взволновавшие когда-то мою детскую душу, что даже по происшествии полувека я оказалась не в силах их забыть. Некоторые истории и главная мысль, заложенная в них, не потеряли актуальности и сегодня.
– Танюша, надо приготовить вкусный обед, завтра приезжает Нина, – говорит мама, после 10- часового рабочего дня надевая передник и становясь у кухонной плиты.
Нина – это бывшая мамина однокурсница, она работает сельским врачом в одном из посёлков Днепропетровской области. Я её обожаю за то, что она тоже любит развесное фруктовое мороженое и, когда приезжает к нам в гости в город, покупает его целый килограмм. Мы едим прохладное, тающее во рту счастье большими чайными ложками, а не маленькими деревянными палочками. Периодически я бегаю к зеркалу и корчу своему изображению всякие рожицы. Ух, какая же я красавица! Ярко-красный от пищевого красителя язык и малиновые губки делают меня похожей на сказочную восточную принцессу. Нина тоже смотрится в зеркало, у неё тоже всё покрашено малиновой краской, но выглядит она не такой красивой. Моя мама считает, что наша гостья очень «неинтересная, как женщина», но «добрейшей души человек». После перенесённого в детстве костного туберкулёза у неё на спине горб, и ростом она с подростка. Но, как ни странно, это мне как раз нравится, и я считаю её своей сестричкой, тоже принцессой, но заколдованной.
Мама с Ниной хотя и дружат со студенческой скамьи, но все их дела и ночные беседы довольно скучные. Они думают, что я сплю, а я слушаю их громкий шёпот с замиранием сердца и жадным любопытством. Нина часто плачет, а мама её успокаивает. А потом обе плачут. Ну что тут весёлого? Поэтому я уверена, что Нина приезжает не к маме, а ко мне, чтобы накушаться мороженого, потому что в селе его нет.
Годы шли, я взрослела, Нина старела, но по-прежнему каждый год часть своего отпуска проводила у нас. Потом я поняла, что ей больше не с кем дружить. До моего разумения начали доходить некоторые детали таинственных ночных разговоров.
– Рінька, навесні його вже відпустять. А ти подивись, на кого я стала схожа. Мавпа, товста мавпа. Він не захоче повернутися до мене.
– А передачи десять лет получать хотел?
– Він не просив, я сама.
– Успокойся, подруга. Ещё большой вопрос, захочет ли его принять другая женщина. Кому он нужен, зэк несчастный, полицай недорезанный?
– Не треба, Рінька, на нього так казати. Він не мерзотник, не гицель якийсь, до тортур і розстрілів не причетний.
– Но почему же всё-таки он не пошёл на фронт, почему не боролся с врагами? Тоже мне, мужчина называется! И главное, зачем сотрудничал с немцами?
Нина расплакалась.
– Так обставини склалися. Та він відсидів за все, спокутував свою провину. А я гріхи його замОлюю щоденно. Лікую хворих, ще й буває – на свої гроші ліки їм купляю. Качку чи курку не вони мені, а я хворим іншим разом несу, бо голодні ще й досі є на селі. Чоловіків після війни, сама знаєш, обмаль. Жінки, як родина велика, не встигають за усім. А голодомор який був – все людям віддавала. Собі нічого, тільки щоб не вмерти.
– Ну и как? Ценят тебя односельчане? Или считают, что раз муж в тюрьме, то и тебе вовек не обелиться?
– Та хто там цінує? І собаку мого труїли, і грушу підрізали, і в колодязь пацюків кидали. Та я мовчу, не хочу лаятись ні з ким. Чужу біль відчуваю, а не образи. А Коля повернеться – треба жити серед цих людей. Навіщо загострювати сварками?
– Ты права. Тяжело тебе приходится. А может быть, стоит уехать вам подальше, туда, где не знают о прошлом Николая? Или вообще забудь его и уезжай одна. В районных больницах врачи требуются, и жильё дадут. Я тебе через облздрав помогу найти хорошую работу.
– Що ти верзеш, Рінька? Та я день і ніч тільки про нього й думаю, вболіваю за свого коханого і серцем і душею. А хата батьківська, а могилки? Хіба ж це можна?
– Ну что с тобой делать? Не понимаю я такую любовь. К предателю!
Нинын платочек уже насквозь мокрый, и слёзы у неё текут уже не только из глаз, но и
из носа. Мама не выдерживает, суёт женщине маленькое льняное полотенце, обнимает и целует в кублик пепельных волос на макушке:
– Не плачь, Ниночка, я молчу, прости меня. И чем это он тебя так причаровал? Красивый, говоришь?
– Аж серце заходиться. Та він добрий, ти не думай, голубливий до мене, як дитинча.
Мої, сама знаєш, які вади, та він не придивляється, наче їх немає. А хазяїн який, до усього по господарству має хист!
В те далёкие послевоенные годы ещё крепки были в памяти народной страшные уроки бедствий. Каждый первоклассник легко запоминал, что слово Родина пишется с большой буквы. А то, что враг должен быть уничтожен, ни у кого не вызывало сомнений.
Любимой игрой у ребятни в то время была игра «в войну». Причем, дети умудрялись так выстроить правила, что все участники оказывались «красными». Быть «немцами» даже понарошку никто не хотел, поэтому противник был воображаемым.
По телевизору как-то выступала очень пожилая женщина, которая была учительницей в блокадном Ленинграде. Она рассказала потрясающую историю о голодающих детях, которые после прорыва блокады отказались есть кашу, сваренную из крупы, захваченной у немцев. Они назвали её «фрицевская каша». Так, не имея другой возможности выразить свой гнев за все перенесенные страдания, малыши автоматически переложили его на предмет, связанный с врагом.
Примерно такая же история произошла и со мной после того, как до меня дошло, что Нина – жена врага народа. Да ещё и любящая! Это в моих глазах делало её тоже преступницей. И, когда она приехала в очередной раз, я отказалась от своего любимого лакомства. Нина всё поняла:
– Ти стала зовсім дорослою, дитинко моя. Я тебе розумію. Але без тебе і я не хочу їсти цього морозива. Нема в ньому того смаку, як раніше.
С юношеским максимализмом, уверенная в своей правоте, я смотрела, как тает в миске, превращаясь в малиновую бурду, всё, что так радовало нас обеих.
Нина наведывалась ещё пару раз, но я была занята своими подростковыми делами и мало обращала на неё внимания. Иногда ловила на себе её печальные взгляды, из-за которых мне становилось и неловко, и почему-то совестно.
А потом, когда она перестала приезжать, я совсем о ней забыла. Но как-то однажды спросила у мамы:
– Интересно, жива ли твоя подруга Нина?
– А почему ты спрашиваешь, Танюша?
– Не знаю, просто пришло в голову.
– Думаю, что нет. Год назад она прислала письмо, сообщала, что тяжело больна и умирает. Спрашивала разрешения на то, чтобы сделать тебя наследницей своего дома и немалых средств на сберкнижке. Она ведь совершенно одинокая, детей своих у неё нет. Она тебя очень любила.
– А что ты ей ответила?
– Я отказалась. Не нужны нам её богатства, доця. На них печать проклятий. Но я постаралась сформулировать отказ как можно вежливее. Она хорошая... и несчастная.
– А этот её Коля, они что, расстались?
– Его убили через год после выхода на свободу.
– Кто?
– Неизвестно.
История любви бывшего полицая, отверженного, пусть даже совершенно справедливо, обществом, и женщины с некрасивой внешностью и кротким нежным сердцем развернулась трагической панорамой и первым осознанием сложности человеческих отношений.
Ночью я долго не могла уснуть, вспоминая, как побледнела Нина, как ещё больше согнулась её и так сгорбленная спина, когда я отказалась есть наше любимое фруктовое мороженое. Стойко и беззлобно перенося обиды от односельчан, она приезжала к своей подружке Риньке и её черноглазой дочурке, чтобы хотя бы один раз в году получить поддержку от дорогих для неё людей. Моё молчаливое осуждение и отдаление, конечно же, стало для неё ударом.
И мне было так горько и так стыдно, как бывает горько и стыдно только перед мёртвым. Когда ничего уже нельзя исправить.
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
