Есть у меня друг по имени Боря, он очень хороший человек. В моей книге даже имеется рассказ «Папка с помидорами», в котором описываются события, случившиеся однажды с нами. Так вот, этот Боря пишет стихи, кстати сказать, вполне достойные. Поехал он как-то летом в Севастополь, на поэтический фестиваль, по льготному билету, как инвалид Советской Армии. На фестивале получил приветственную грамоту и, замученный июльской жарой и творческим подъёмом, растеряв остаток своих инвалидских сил, оказался, наконец, на вокзале. Голодный и взопревший, правда, с грамотой и обратным билетом, стал искать место, где бы передохнуть до отправления поезда. Кресел полно, только свободных нет, вокзал забит. Набрёл он на платный зал для отдыха:
– Девушка, а для инвалидов тоже за деньги?
– Смотря что.
– О, пардон! Извиняюсь! Я имел в виду исключительно зайти, отдохнуть.
– Если только зайти, то нужен документ.
– С этим у меня как раз всё в порядке. Могу даже грамоту за участие в поэтическом фестивале показать, – не удержался от желания похвастать своими достижениями Боря.
– Показывайте всё, что есть.
То, что старый, в помятом костюме, мужчина – такая содержательная и поэтическая личность, так впечатлило вахтёршу, что она, мельком взглянув на удостоверение, распахнула вожделенную дверь. После недолгого сидения в кресле у Бори возникла идея. Отловив пробегающую мимо особу в синем халате и с метлой, он на ушко признался ей в интимном желании… помыться. Служительница прониклась и повела его в душевую. Тут, правда, выяснилось, что у Бори нет ни мыла, ни полотенца.
– Нет, не выдаём! Со своим надо приходить, – сурово буркнула принципиальная банщица в ответ на робкую просьбу посетителя.
Лауреат фестиваля из-за чрезмерной строгости должностного лица не стал пререкаться и, не решившись на такие крайние меры, как полное раздевание, направился в кабинку в семейных трусах.
– Ну и народ пошёл! Сейчас же снимите мне трусы! – раздался требовательный женский голос.
– Вам?! – воскликнул поэт со всей силой внутреннего страдания, не решаясь держать ответ за исковерканную дамскую жизнь.
– А ну, повтори, изверг, что ты сказал! – тут же захотела уточнить свои перспективы блудливая бабёнка, стараясь говорить как можно спокойнее вопреки внезапному приливу чувственной энергии.
«Бермудский треугольник какой-то, а не душевая», – мысленно возбудился мазохистски настроенный пиит.
Он не стал ничего повторять, поскольку сам на себя не надеялся, но исключительно молча, со скорбным лицом, веря только в литературу и её могущество, обнажился и, не мешкая, встал под душ. При виде этой драматичной картинки банщица так разжалобилась, что выдала голому поэту всё необходимое. Боря искупался и, совершенно расслабленный, розовый, как крымское яблочко, не имея сил одеться, в лёгкой полудрёме, лёг тут же на скамью, в душевой. Почмокав губами оттого, что ему привиделось, как он в люльке пьёт тёплое мамкино молочко, мой друг погрузился в полное блаженство. Через короткое время банщица тихо запаниковала, прислушиваясь к прерывистому дыханию почивающего гостя, которое то полностью замирало, то начинало судорожно клокотать, подозрительно напоминая предсмертный храп. Когда в очередной раз храп прекратился и наступила полнейшая тишина, женщина не выдержала. На цыпочках она подошла к скамье и, наклонившись, приложила к бледным губам бездыханного тела зеркальце:
– Мужчина, вы живые?
Боря тут же проснулся, и можете не сомневаться в победном шествии жизни. Банщица осталась вполне довольна.
На прощанье тётя подарила ему кусочек мыла.
После таких нагрузок и молодой мужчина может утомиться, а пожилой – тем более.
А тут и поезд подоспел. Из последних сил, вскарабкавшись по крутым ступенькам в свой вагон, путешественник нашёл положенное ему место. Оно, как и следовало ожидать, оказалось на верхней полке. Поезд уже набирал скорость, когда Боря в полном изнеможении, оставив попытку взобраться наверх, плюхнулся на лежащую на нижней полке целующуюся парочку. Он резко перестал думать о возвышенном, когда услышал:
– Ты что ты себе позволяешь, придурок? А ну вали отсюда, покуда цел. Ты и так уже десять раз очередь на кладбище пропустил, так я тебе устрою Варфоломеевскую ночь!
Поднялись шум, гам и разные возгласы, многие пассажиры заинтересовались и даже развеселились, прибежала проводница, но, увидев виновника скандала, струсила. Красный и возбуждённый, он ловил ртом горячий южный воздух, что ему практически не удавалось в душном и до отказа переполненном вагоне. Не имея ни малейшего желания присовокупить ко всем «прелестям» поездки ещё и вероятные проблемы, все любезно засуетились. Дальше Боря ехал с комфортом – проводница уступила ему своё нижнее место в служебном купе, а так как краснота и частое дыхание не уходили, был включён, специально доставленный бригадиром поезда, мощный вентилятор. Такой мощный, что мой друг замёрз, в связи с чем был накрыт (в июле) двумя байковыми одеялами и в совершенно культурном удовольствии проспал до Запорожья.
Я позвонила севастопольскому лауреату на следующий день после его приезда.
– Приятного аппетита, – воскликнул он бодро, услышав мой голос.
– Но я не ем, при чём тут «приятного аппетита»?
– Прости, Танечка, перепутал от радости, это я ем. Я как услышу или увижу тебя, то мне прямо жить не хочется, вернее, наоборот, как раз – хочется!
«Да, плохо отражается поэзия на психическом здоровье отдельных граждан», – подумала я, сдерживая легкомысленный приступ смеха изо всех своих гуманных сил.
