Без страха и сомненья: поэт Алексей Плещеев

Очерк литературного краеведения о поэте Алексее Плещееве. Плещеев и Оренбург. Валерий Кузнецов.


Конец декабря 1849 года... Конец всему... Тихая толпа на Семёновском плацу, расширенно-обморочные глаза матери – уже по ту сторону жизни, – с которой он сейчас должен расстаться. Как и всех осуждённых, на чтение смертного приговора его оставили лишь в белой рубахе, но холода он не чувствовал, пока кто-то не сказал, словно сквозь сон: «Потрите щёку...».
Неживыми губами он ткнулся в холодно блеснувший крест, подставленный священником, услышал сухой треск переломленной над головой шпаги, увидел, как первых троих – Петрашевского, Момбелли и Григорьева – поставили  к столбу для исполнения казни.
Повернувшись, он увидел странно блестевшие глаза Федора Михайловича. Лицо Достоевского было белее пара от его дыхания. «И душа выйдет, как этот пар...». Одним порывом они обнялись – они были следующими.
Плещеев не сразу понял, почему барабаны ударили отбой и тех троих отвязали от столба, вернули к ним. Отстранённо донеслось: «...Его Императорское величество... дарует жизнь...».
Из рапорта № 448 от 31 января 1850 г. коменданта Санкт-Петербургской крепости господину генерал-адьютанту графу Орлову: «Содержавшиеся... в крепости преступники  во исполнении высочайшей его Императорского величества конфирмации (утверждения приговора. – В. К.), по исключению их из списков об арестантах, сего числа вечером отправлены: Дуров, Достоевский и Ястржембский – в Тобольск, закованные, с поручиком фельдъегерского корпуса Прокофьевым при 3-х жандармах. Плещеев – в Оренбург, с прапорщиком... Лейстером...».
В Оренбург... Доходили до нынешнего арестанта слухи об этой заброшенной на край света крепости, где пыль уступает место только снегу, отчего и прозвали город «чёртовой перечницей» ... Летом там обжигает сорокоградусная жара, зимой – тридцатиградусный мороз с ветром. Нет, недаром сказано «Оренбургский край»: дальше ехать некуда – Орда...
Это была катастрофа: на двадцать пятом году жизни, позоря старинный род, его лишили всех прав состояния, чтобы одеть в солдатскую шинель.
Что ж, дорогу в социалистический кружок Петрашевского – а значит, и на эшафот – он выбрал сам. В своей «марсельезе сороковых годов», как называли эти стихи, он в романтическом восторге призывал:
Вперёд! без  страха и сомненья,
На подвиг доблестный, друзья!
Зарю святого искупленья
Уж в небесах завидел я!
О том же говорило и найденное при обыске письмо Белинского к Гоголю, которое он, Плещеев, переслал из Москвы Достоевскому в марте сорок седьмого, письмо, «наполненное дерзкими выражениями против Православной Церкви и верховной власти».
Оренбургский первый линейный батальон стоял в Уральске. Первое время новобранцев, особенно конфирмованных, не пускали в увольнение, и Плещеев тоскливо метался взглядом между убогими видами берегов уральской старицы, казармы и плаца.
Оренбургский военный губернатор и командир отдельного корпуса В. А. Обручев, при всей своей незлобивости, был служака, ревнитель «парадов и разводов с церемонией». Шло бессмысленное для ученика Петербургской школы подпрапорщиков и юнкеров  повторение пройденного. Обручев требовал от батальонного начальства отчётов о поведении, усердии по службе, успехах «по фронту» и об «образе мыслей» политических ссыльных. Единственной отдушиной было общение с такими же, как он, польским революционером Сигизмундом Сераковским и «Кобзарём» – Тарасом Шевченко, привезённым в Уральск в октябре пятидесятого. Отсюда началась и их переписка.
И всё же спасти от полного отупения могло только одно: получение офицерского чина. Счастливый случай скоро представился.
В марте пятьдесят первого управление краем снова принял В. А. Перовский, теперь уже оренбургский и самарский генерал-губернатор. В реестре переданных ему дел была и собственная неудача Хивинского похода 1839–1840 годов. Тогда из-за невиданных морозов и вьюг войскам после больших потерь пришлось бесславно вернуться в Оренбург. Мало что изменилось с тех пор в противостояниях России, казахских султанов-правителей, кокандских и хивинских ханов, опекаемых Англией. В год второго прибытия Перовского в Оренбург кокандцы угнали у «оренбургских» казахов 75 тысяч голов скота, да 46 тысяч голов накануне, в пятидесятом. Это и стало непосредственным поводом для нового похода на Хиву.
«Пришествие» Перовского стало  для Плещеева усмешкой судьбы: ведь именно Перовский руководил Военно-судной комиссией по делу петрашевцев в 1849 г. Это под его председательством суд приговорил к смертной казни (заменённой каторгой или ссылкой) Достоевского, Плещеева и других.
Однако ветеран и герой Отечественной войны 1812 г., участник (1817–1818 гг.) тайного декабристского военного общества «Союз благоденствия», друг Жуковского, Пушкина, Гоголя, братьев Карла и Александра Брюлловых, Перовский был выше ходячих мнений о нём. Главными для него, побочного сына графа Разумовского, были творческие и деловые качества ближних или подчинённых, благородство духа.
В марте пятьдесят второго Плещеева неожиданно перевели в Оренбург, где стоял третий линейный батальон. Солнечные блики от ручьёв по Водяной улице слепили глаза, влажный ветер с Урала наполнял надеждой... Он ещё не знал, что переводом  своим обязан истомившейся матери, по старому знакомству обратившейся с письмом к Перовскому. Чтобы упрочить положение сына, Елена Александровна и сама летом того же года приехала в Оренбург. После её визита к генерал-губернатору тот, нарушая все мыслимые запреты, пригласил политического преступника к себе – Перовский умел не только карать.
В генерал-губернаторском доме Плещеева поразили не роскошь и не светскость тона – всё это было ему знакомо, – а строгий отбор ближайшего окружения начальника края. В этом чувственном аристократе была петровская закваска – при нём Оренбург дважды становился строительной площадкой. Людьми дела, размышляющими над его причинами и следствиями, были и сотрудники Перовского: В. Д. Дандевиль – офицер по особым поручениям, выпускник Военной академии, будущий генерал и член Военного Совета; В. В. Григорьев (однофамилец петрашевца. – В. К.) – чиновник особых поручений, профессор восточных языков, магистр исторических наук; А. И. Бутаков – моряк, капитан-лейтенант, исследователь Аральского моря, будущий контр-адмирал... С представленным ему корпусным офицером А. И. Макшеевым Плещеев был знаком ещё по Петербургу, по «пятницам» Петрашевского. Алексей Иванович учился тогда в Академии Генерального Штаба и был активным участником кружка Момбелли. От ареста его спасла только двухлетняя экспедиция по Аралу с Бутаковым. Для Перовского не могли быть секретом грехи недавней молодости его офицера, что не мешало относиться к нему с полным доверием. Все они были не только блестяще образованными людьми – это были государственники, знающие насущные, а не придуманные нужды России, готовые положить все силы на её благо. Плещеев, смутившись, поймал себя на мысли, что, по сути, и против таких, как они, на революционном языке, верных слуг самодержавия, он в своей «марсельезе» поклялся «истощить жизнь в борьбе кровавой». На этот раз что-то мешало привычному обаянию этой клятвы...
Двое из новых знакомых – Дандевиль и Григорьев – примут самое горячее участие в его судьбе, а от них прямо зависела жизнь ссыльного в крепости.
По их совету Плещеев  подал рапорт-прошение об участии в походе на кокандскую крепость Ак-Мечеть. Его перевели в четвёртый линейный батальон, намеченный для «секретной экспедиции». Весной 1853 г. шеститысячный отряд пехоты и казаков вышел на покорение кокандской твердыни. Делами походной канцелярии заведовал Григорьев.
Трёхнедельная осада и штурм крепости покончили с тревогами Плещеева. Вторая рота, в которой был он, в числе первых ворвалась в минный пролом. Вся рота была представлена к наградам, чин действительного статского советника получил Григорьев, а в самом конце года, позже других, и Плещеев, наконец, произведён в унтер-офицеры.
Освобождение давал только чин прапорщика, а значит, нужны были и впредь боевые условия, и Плещеев просит полковника Дандевиля откомандировать его в форт Перовский – так стала называться взятая крепость (с 1925 г. Кзыл-Орда. – В. К.).
Больше двух лет унтер-офицер Плещеев живёт гарнизонной и бивачной жизнью военного отряда, пытается просветительски разнообразить быт глухой степной крепости. Он много читает, в переписке отзывается  о произведениях Островского, Тургенева, Писемского, с энтузиазмом встречает «Русскую историю» С. М. Соловьёва.
Рапорты Плещеева  о «высочайшем» помиловании, неустанные хлопоты его «ангела-хранителя» Елены Александровны достигли цели: 11 мая 1856 г. он в чине прапорщика переведён в Оренбург. Той же осенью в Петербург направляется прошение Плещеева о дозволении ему по состоянию здоровья перейти на гражданскую службу, поддержанное – накануне собственного прошения об отставке – В. А. Перовским. Авторитет Перовского таков, что прапорщик Плещеев без проволочек «увольняется из военной службы с переименованием в коллежские регистраторы и с дозволением перейти на гражданскую службу, кроме столиц».
В начале 1854 г. Перовский назначает В. В. Григорьева председателем Оренбургской пограничной комиссии, а осенью пятьдесят шестого по приглашению её председателя туда переходит Плещеев. (Ещё один небезынтересный штрих к вопросу об институтах самодержавия. Это какой-то «разгул либерализма»: через неполные семь лет после смертного приговора государственный преступник становится столоначальником вновь открытого – уж не специально ли для него? – «временного стола по управлению Внутренней Киргизской ордой» – одним из первых лиц в городе-крепости! – В. К.). Осенью 1857 г. В. В. Григорьев – посаженный отец на свадьбе Плещеева с Е. А. Рудневой – семнадцатилетней дочерью надзирателя Илецкого соляного промысла. За полгода до этого Плещееву возвращено звание потомственного дворянина со всеми правами, кроме жизни в столицах. Возобновилась переписка с Достоевским (в 70-х гг. они разойдутся). Жить приходится в Оренбурге с его обитателями – свидетелями недавней его солдатчины, и это угнетает. Он пишет повесть, он живёт отъездом. Он готовится громко хлопнуть дверью.
Сбросив армейский мундир, нетерпеливый мечтатель Плещеев считал часы в Оренбурге. В одном из писем Рудневой, ещё невесте, он жаловался: «Мне здесь невыносимо тяжело, грустно. Тоска непомерная давит, мучит меня. Зачем нет Вас подле меня; я бы позабыл этот глупый и душный город с его милыми жителями, угощающими меня нынче всё утро... своими непрошенными советами и непрошенным участием...»
Теперь у него свободные вечера, он наконец-то может вернуться к творчеству. Нет, он не изменил идеалам юности! Если в стихах 46-го г. он не побоялся повторить за Пушкиным: «неподкупный голос мой», то пережитое только укрепило уверенность в том, что «старый мир должен быть разрушен!». Аристократы-декабристы, а за ними антидворяне Белинский, Чернышевский, Добролюбов, Писарев убедили не только молодых, что самодержавие – это христианские предрассудки, мрак, деспотизм и ограниченность охранителей, а грядущий строй либеральной демократии – торжество разума, науки и свободы. Что из того, что среди охранителей встречаются дельные люди? – исключения подтверждают правила. Вон Шевченко и слышать не может о Перовском, других эпитетов, кроме «старый развратник», «гнилой сатрап» у него для генерала нет. «Новые люди» не могут не задыхаться в старом мире:
И возвратился вновь я в скучный город свой
И встретился с давно знакомою толпой,
Всё тех же увидал я чопорных педантов,
Нелепых остряков, честолюбивых франтов:
Прибавилось ещё немного новых лиц;
Пред золотым тельцом лежат, как прежде, ниц,
Всё те же ссоры, сплетни и интриги:
В почёте карты всё, и всё в опале книги!
Ссылка кончилась. Что же изменили в душевных глубинах поэта его «преступление и наказание»? Например, Достоевский, его товарищ по несчастью, пережил коренную ломку мировоззрения, на каторге и в арестантских ротах сам на десятилетие ставший одним из народа. Наиболее полно новые ценности Достоевского отразились в статье на смерть Некрасова, опубликованной в «Дневнике писателя» за 1877 г.: «...Он (Некрасов) преклонялся перед правдой народною. Если не нашёл ничего в своей жизни более достойного любви, как народ, то, стало быть, признал и истину народную, и истину в народе, и что истина есть и сохраняется лишь в народе».
Из двух взглядов на народ, отражающих полярные воззрения в идейной борьбе после реформы 1861 г. – искать истину в творчески-самодеятельном народе  или нести в «косные массы» истины, рождённые вне национальной почвы – Плещеев, «рыцарь без страха и сомнения», остался верен второму, революционно-демократическому взгляду.
Его повесть «Пашинцев» – его месть обывателям без идеалов, навеянная «Губернскими очерками» петрашевца Салтыкова-Щедрина. Появилась она в конце 1859 г. в журнале «Русский вестник», когда автор уже возвратился из ссылки. Повесть вызвала общественный скандал. В губернском городе Ухабинске и его публике узнали Оренбург и оренбуржцев. Один из персонажей, местный летописец «неблагонамеренный» Выжлятников иронизирует над Ухабинском: «Положительным образом, можно сказать, богатый рудник для писателя. Жаль, что не тронут».
Автор корреспонденции в «Губернских ведомостях», издаваемых в Уфе, писал: «Оренбург  превратился в кабинет для чтения: оренбуржцы читают с увлечением, рассуждают, спорят, осуждают или одобряют прочитанное... «Пашинцев» наделал много шуму... «Русский вестник» переходит из рук в руки... поля Плещеевской повести носят заметки и объяснительные надписи для непосвящённых в тайны общественной жизни Оренбурга».
Многие узнали – помогло портретное сходство – своих ближних. «А уж ругают меня, – писал Плещеев, – Звенигородская (жена вороватого и предприимчивого откупщика, названного в повести Семёном Власьичем. – В. К.) говорит, что от колодника, от ссыльного и ожидать больше ничего нельзя!». В сатирическом образе Оголина узнал себя все эти годы благоволивший к Плещееву В. В. Григорьев.
Живущий в Оренбурге сотрудник либеральной «Искры» бесцеремонный  С. Н. Фёдоров в восьмом и девятом номерах этого сатирического журнала за 1860 г. опубликовал ёрнический фельетон – спародированное гипотетическое письмо к Плещееву разгневанных обывателей: «Милостивый государь, ваш поступок превосходит всякую меру благопристойности и доброй нравственности. Описать честных людей, ревностно служащих государству, обществу и человечеству (некоторые из нас имеют пряжку беспорочной службы за 25 лет), недостойно ревнителя муз и просвещения... Вы обедали у Петра Григорьевича и Григория Федосеевича, пили два раза чай у Ермолая Васильевича. Помимо сего: вы были одолжены пролёткою для делания визитов, ибо на улице стояла грязь, а извозчиков у нас не имеется... Чем же вы заплатили за наше гостеприимство? Чёрной, коварной неблагодарностью, а потому мы все, оскорблённые ядовитым поступком вашего сердца, заявляем вам наше глубокое презрение и призываем на главу вашу анафему!». Такие отклики поневоле веселили...
Но оказалась неожиданной и потрясла Плещеева публикация в журнале «Русская беседа» в начале шестидесятого: речь в Обществе любителей российской словесности его председателя Хомякова. Алексея Степановича, славянофила, умницу и полемиста, отстаивающего общинные начала, враждующего с правительством, трудно было обойти вниманием. Но что он говорил!
Начал он с того, что обличительная литература есть законное явление словесной жизни народа, ибо, клеймя частные типы, она есть голос общества, обвиняющего себя в существовании этих типов. Многолетнее молчание, налагаемое официальным самохвальством на общественное самообличение, развращает надолго нравы самой литературы: пробудившись и освободившись, она ещё долго не может сознать  и определить границы своих обязанностей и своих прав, и часто беззаконную дерзость принимает за законную свободу. Грустнее всего это подтверждается  проявлением печатной клеветы...
Чем дальше читал Плещеев, тем больше у него пламенело лицо, хотя в тексте не было и намёка на его имя. Больше того, Хомяков как будто уводил внимание от подлинного объекта критики – так куропатка уводит от своего гнезда: «Вышла повесть, писанная, как кажется, весьма молодым человеком, только выступающим на поприще словесности. В этой повести рассказано подлинное дело из нашей судебно-административной жизни; имена действующих лиц изменены слегка, но так, что их невозможно не узнать. Говорят, что обстоятельства дела представлены весьма верно: так говорят, но кто поручится за верность изложения? Опровергать рассказ, оправдываться нет никакой возможности для обвинённых, ибо они обвинены косвенно, намёками: тут есть возможность клеветы, ибо нет возможности оправдания... Кроме мужчин – дурных чиновников, может быть, преступных администраторов и судей, являются и женщины, их жёны, их сёстры, их дети и все эти женские лица обозначены почти неизменёнными фамилиями, представлены то смешными, то отвратительными, то в высшей степени безнравственными. (Кровь стучала в висках у Плещеева: только Хомяков, перед которым, случалось, пасовал и Герцен, мог с такой аристократической жалостью ставить на место... Он читал дальше). Беззащитные женщины таскаются на позор, топчутся в грязь, обращены в посмешище; спрашиваю: с какого права? С какого права казнит писатель-сплетник, по всей вероятности, писатель-клеветник, несчастную жену чиновника за то, что чиновник дурён, или жену откупщика, потому что откупщик человек бесчестный, или жену поверенного, потому что поверенный плут? Я называю это явление отвратительным... Пусть писатели поймут, что они имеют право на типы пороков и злоупотреблений, а не на частные лица, кто бы они ни были; что обвинительный намёк есть низость, потому что он не допускает оправдания, и что словесный меч правды не должен быть никогда обращаем в кинжал клеветы. Дай Бог, чтобы и читатели поняли, что одобрение нравственных промахов в писателе с их стороны есть также преступление против достоинства слова и против достоинства общественной жизни».
Лишь спустя время Плещеев вполне осознал жёсткий урок ему благородного Хомякова, урок критики именно «типов пороков», а не «частных лиц», а поначалу в пылу обиды бросился писать Добролюбову: «Все мои повести вообще – вещи неважные – сознаю вполне, но мне кажется, что «Пашинцев» все-таки несколько удачнее вышел, чем все  остальные». Он запоздало полуизвинился – в одном из своих четырнадцати писем к нему – перед оренбургским гражданским губернатором Е. И. Барановским, с которым установил приятельские отношения: «Повесть эту я писал ещё в Оренбурге – в минуты глубочайшего омерзения к окружающему и оттого она действительно вышла несколько желчной».
Вышла, наконец, статья Добролюбова с оценкой «Пашинцева». Знаменитый критик, имея в виду не столько литератора, сколько петрашевца и политического страдальца, в целом, положительно оценил повесть, – как же, автор создал её в духе призывов самого Добролюбова: «...надо колоть глаза всякими мерзостями, преследовать, мучить, не давать отдыху – до того, чтобы противно стало читателю всё это царство грязи, чтобы он, задетый за живое, вскочил и с азартом вымолвил: да что же это, дескать, за каторга: лучше пропадай моя душонка, а жить в этом омуте не хочу больше», – но критик не мог не отметить схематичности образов положительных героев, и ироничность его здесь больно кольнула Плещеева...
Из Москвы он переехал в Петербург, по приглашению Некрасова стал секретарём журнала «Отечественные записки», где сотрудничал, после смерти поэта, уже с Салтыковым-Щедриным до закрытия журнала в 1884 г. И – тесен мир – судьба снова свела Плещеева с бывшим благодетелем и бывшим председателем Оренбургской пограничной комиссии В. В. Григорьевым. Теперь профессор Петербургского университета Григорьев занимал могущественный пост начальника Главного управления по делам печати. Главный цензор России, с которым прозревший на каторге и в арестантских ротах Достоевский «с особенным удовольствием беседовал», не однажды спасал от закрытия либерально-демократические «Отечественные записки». Это позволило Салтыкову-Щедрину перейти на неофициальный тон в официальных общениях с главным цензором. Вряд ли они оба – идеологи противостоящих лагерей – представляли вполне всю гибельность курсов на форсирование революционной ситуации, с одной стороны, и либеральных послаблений правительства разрушителям России, с другой...
Поезд революции, отправленный петрашевцами, набирал ход. Для России наступало то, по поводу чего в 1880 г. желчно недоумевал русский мыслитель Константин Леонтьев: «Итак, жизнь обеспечена всем гражданам, исключая царей и ближайших помощников их...».
Долгая жизнь – он умер в 1893 г. в Париже – дала возможность Плещееву увидеть последствия своих далеко не безобидных юношеских мечтаний. Покушением на Александра II в 1868 г. открылся кровавый ряд терактов, служащих «нравственному делу – устранению препятствий» на пути к революции. Веру Засулич, стрелявшую в генерала Трепова, либеральный суд оправдал под рукоплескание публики. 1 марта 1881 г. бомбой террориста Александр II был убит – через двадцать лет после отмены им крепостного права и в день подписания правительственного акта к обсуждению основ Конституции России.
В «Дневнике писателя» за 1877 г. Достоевский размышляет: «Винить ли детей, если их слабыми головёнками одолели великие идеи о «свободном труде и свободном государстве... о коммуне, и об общеевропейском человеке; винить ли за то, что вся эта дребедень кажется им религией, а абсентизм (уклонение от участия в выборах. – В. К.) и измена отечеству – добродетелью?». Несмотря на прошедшие век с четвертью, это до сих пор актуальнейший вопрос, если заменить исчерпавшую себя коммуну на «новейший» рынок...
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
Избранное: вопросы литературы
Свидетельство о публикации № 5606 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Стихи.Про

Очерк литературного краеведения о поэте Алексее Плещееве. Плещеев и Оренбург. Валерий Кузнецов.


Краткое описание и ключевые слова для: Без страха и сомненья: поэт Алексей Плещеев

Проголосуйте за: Без страха и сомненья: поэт Алексей Плещеев



  • Светлана Скорик Автор offline 5-08-2013
Узнала для себя новые, очень интересные факты, а главное, какие важные вопросы Вы затронули здесь, Валерий Николаевич! И не только социально-политические (о том, кто и почему сыграл на ускорение революционной ситуации), но и нравственные: что и как позволительно высмеивать. Ведь это же главная проблема сегодняшней прессы - постоянная клевета и невозможность опровержения. Да даже на сайтах она существует, в уровне комментирования. Сколько таких ситуаций, когда и прямо, и завуалированно оскорбляют или клевещут, и возможность достойно ответить не всегда есть. Особенно когда человека с одного сайта обижают на другом, где у него заведомо нет права голоса. Свобода однозначно воспринимается людьми как свобода хамить.
  • Павел Баулин Автор offline 6-08-2013
Да, очерк литературного краеведения вылился в глубокий анализ причин, породивших потрясения и трагедии России в XIX, а особенно, в XX веке. И как точно расставлены акценты!
К сожалению, и нынешней России преступно навязываются чуждые и губительные либеральные "ценности", либеральные реформы... Расшатываются отечественные устои и традиции, предаются забвению, а то и поруганию Русские святыни. Само понятие, само определение Русский стало изгоем! Преследуются или физически устраняются настоящие Русские патриоты.
Эх, разбередили душу Валерий Николаевич!
Но ничего. Как говорил Гоголь, если русских останется только один хутор, то и тогда Россия возродится. На это благородное дело работает и Ваш очерк, дорогой Валерий Николаевич! Чёрно-злато-белый штандарт ещё взовьётся над свободной Россией.
Имперская Русская воля - стратегия Русской Победы!

P.S. В своём очерке, Валерий Николаевич, Вы вспоминаете мореплавателя, исследователя, русского офицера Алексея Ивановича Бутакова. Лет двадцать назад в одной из запорожских газет был опубликован мой материал об этом человеке. Точнее, о том, как из самых благородных побуждений А.И.Бутаков взял ссыльного Тараса Григорьевича Шевченко (в качестве художника) в экспедицию по изучению Аральского моря. Почти полтора года, или даже более Кобзарь провёл в очень даже комфортных условиях, а главное, имея возможность свободно и писать, и рисовать. Жаль, что благородство, искренность, бескорыстие русских людей (и выкуп из крепостничества, и обучение, и издание первой книги, и постоянную материальную помощь в ссылке, и досрочное освобождение, и проч.) Шевченко так и не оценил.
П.Б.
  • Валерий Кузнецов Автор offline 6-08-2013
Я вырос почти в преклонении перед жизненной и творческой судьбой Шевченко. И в 1995 году издал брошюру - первое приближение к будущей книге очерков, из которой взят и очерк о Плещееве. Так вот, в этой брошюре был поверхностный, дифирамбический миниочерк о Шевченко "Считаю в ссылке дни и ночи". Когда стал готовить новое, расширенное издание, начал копать исходные материалы. Первое, что потрясло: Шевченко отдарился Жуковскому за свое спасение русофобской поэмой "Катерина":
Кохайтеся, чорнобриві,
Та не з москалями,
Бо москалі — чужі люди,
Роблять лихо з вами.
Москаль любить жартуючи,
Жартуючи кине;
Піде в свою Московщину,
А дівчина гине...
Якби сама, ще б нічого,
А то й стара мати,
Що привела на світ Божий,
Мусить погибати...
Отблагодарил свободный поэт москаля Жуковского, а заодно и будущего доброхота москаля Бутакова!.. Это не было случайностью, - согласен с Вашим постскриптумом.

В Оренбурге есть музей Т.Г. Шевченко. Устроен он в подвале дома, где в его (Шевченко) время была гауптвахта и где он содержался несколько дней.Здание и в 19, и в 21 веках - одно из лучших в городе. Так вот, чтобы показать невыносимые условия содержания поэта, в этом цокольном этаже отбивали "железную" по качеству штукатурку - до красного кирпича.
Ложь, на которой была замешана во многих отношениях феноменальная советская власть, не позволила ни одному райкому встать на защиту этой власти. Но - когда-нибудь надо открывать глаза...
  • Лео Автор offline 6-08-2013
Справедливости ради приведу выдержку из словаря:
"москаль -я, , 1) Вояк, солдат. 2) Росіянин."
- Мы не можем спросить поэта, какой из двух смыслов он применил. Насколько мне известно, как правило солдат во все точки империи присылали из русских людей (хотя мог быть и мордвин или чуваш), а не из местных жителей - отсюда и естественная забота о судьбах "юных дев". Можно, конечно считать это русо_фобией, а можно солдато_фобией - это как кому понравится. Спасибо.
  • Валерий Кузнецов Автор offline 6-08-2013
В словаре Даля МОСКАЛЬ: москвич, русский, солдат, военнослужащий. О смысле - приведённая в статье поговорка:Кто идёт? Чорт! Ладно, абы не москаль. И производное МОСКАЛИТЬ (малороссийское) - мошенничать, обманывать в торговле.
Вопрос к Вам, Лев Янкелевич и тоже ради справедливости: по неумирающей этике отношений уважительно ли, благодарно ли было посвящать русскому человеку - своему благодетелю своё произведение с такой характеристикой главного героя, окружённой таким недвусмысленным флёром?
  • Лео Автор offline 6-08-2013
Уважаемый Валерий Николаевич. Позвольте мне на Вашей страничке дать сверх_развёрнутый ответ. Основной упор в нём НЕ буду делать на характеристику образа поэта, с которым лично не знаком, а лишь по рассказам школьных учителей литературы (у меня нет своего независимого мнения о реальной личности Шевченко). Не стану также оспаривать Ваше профессиональное право исследовать любой вопрос на любую глубину - я профан. Поэтому прошу позволения обсудить лишь качество Ваших аргументов, их логическую суть, приёмы доказательств, как это успел увидеть я.
В порядке изложенного ко мне вопроса.
1) Благороднейшее деяние этнически русского человека Бутакова Вы переносите на весь этнос.
Если Вы точно так же перенесёте подлейшее деяние русского генерала андрея андреевича власова на весь этнос, то я сниму предполагаемый упрёк в применении Вами двойного стандарта.
2) Насколько мне известно, деньги на выкуп поэта были получены от продажи портрета Жуковского, написанного русским художником французского этнического происхождения Карлом Павловичем Брюлловым (Brulleau), так что - «чёрная неблагодарность» поэта распространяется и на французов тоже? - Простите, но я так понял Вашу логику.
3) Вернусь всё же к образу (не к личности) поэта. Как я Вас понимаю, Шевченко назван исключительно украинским поэтом по причине его этнического происхождения (Шевченко ведь писал и на русском).
В сети я нашёл, что в родословной Н.В. Гоголя-Яновского есть украинские этнические корни - давайте тогда тоже назовём его украинским писателем (тем более, что он гениально описал именно украинцев и их обычаи) .
4) Теперь пару слов о степени правомерности того или иного мнения, высказывания, суждения. Я склонен придерживаться «презумпции невиновности» - любое суждение можно считать правомерным, пока не доказано обратное.

Я не делаю никаких попыток опровергнуть или наоборот, подтвердить Ваш вывод относительно поведения поэта.
В приведенных первых трёх пунктах я пытаюсь пояснить причины, по котрым Ваши аргументы не достаточно прочны - а это приводит и к впечатлению недостаточной обоснованности Вашего вывода (правильного или нет) относительно поэта. Спасибо.
  • Валерий Кузнецов Автор offline 6-08-2013
Уважаемый Лев Янкелевич, крайне удивила Ваша фраза:" Благороднейшее деяние этнически русского человека Бутакова Вы переносите на весь этнос". Из какого места моего текста это взято? "Переносить" подобные вещи может только неадекватный человек. Я таковым себя не считаю, по этой причине и нравственные качества Власова остаются лично его качествами.
Вы проявляете завидную осведомлённость об этническом происхождении Карла Брюллова, но что это может дать нашей теме? Так же, как и этническое происхождение Жуковского - турка по матери? Жуковский, думающий и пишущий на русском, в отношениях с Шевченко не мог быть никем другим, как представителем российского народа. Кстати, Шевченко не "назван" - он сам считал себя украинским поэтом. А что, у кого-то есть возражения на этот счёт?
Так вот, допустим даже, что "москалями" поэт называл только российских военнослужащих, как Вы предлагаете, - и в этом случае посвящение произведения с таким содержанием представителю российского народа, не забудем, своему спасителю, по самым мягким подходам, выглядит крайне бестактным.
Не понял, для какой цели Вами подвёрстан сюда Гоголь - в Киеве дядька?
Простите, если чем-то огорчил Вас - я старался быть предельно понятым. С уважением,В.К.
  • Лео Автор offline 6-08-2013
Напротив - обрадовали.
Либо я чего то не понимаю (недоразумею), либо Вы меня неправильно поняли. Схематично повторю Ваши рассуждения (в моём понимании).
Поэту помог представитель русского народа, и поэт при этом должен быть признательным (почему то) всем россиянам, а вместо этого позволяет себе ругать москалей (часть россиян). Насколько бестактным по тем временам сделать такое посвящение своему русскому спасителю не берусь сказать точно - с точки зрения сегодняшнего времени скорее всего Вы правы.
"Отблагодарил свободный поэт москаля Жуковского, а заодно и будущего доброхота москаля Бутакова!.." - вот ключевая Ваша фраза. Вы уверены, что Бутаков и Жуковский тоже считали себя москалями и приняли анти_москальство Шевченко и на свой счёт? - Если точно знаете, то виноват - исправлюсь.
Однако почему то М.Ю. Лермонтову, ведущему род от пленного шотландца Георга (Джорджа) Лермонта мы спокойно позволяем презрительно называть ВСЮ Россию "немытой" и ВЕСЬ народ её (по смыслу) почти рабом голубых мундиров (читай "москалей"), а выступление Шевченко против части россиян, а именно "москалей" (москвичей, военных) мы считаем крайне предосудительным.
Гоголя я упомянул в качестве иллюстрации того, что определение "русскости" литератора производят не по этническому признаку, а по принадлежности к культуре, в которой он работает (в данном случае - русская культура и язык). Если часть трудов Шевченко - на русском, то и его с полным основанием можно счесть русским литератором - это имелось ввиду.
И ещё о Шевченко - в отличие от него истинный именно русофоб не стал бы творить на ненавистном для себя русском языке.
  • Валерий Кузнецов Автор offline 6-08-2013
"Поэту помог представитель русского народа, и поэт при этом должен быть признательным (почему то) всем россиянам", - да почему всем - одному! уважаемый Лев Янкелевич, Вы повторяете здесь странную логику рассуждений о Власове , и здесь я Вам ничем не могу помочь.
Стихотворение "Прощай, немытая Россия" я считаю не принадлежащим Лермонтову - автограф его неизвестен, записано оно "со слов современника" - кого именно? Брезгливая, барская гримаса автора этих стихов совершенно не свойственна Лермонтову - доказывать это не хочу, как не хочу объяснять, почему русский и русскоговорящий литераторы - не одно и то же.
Мне теперь более понятна Ваша позиция и на этом наверное наш обмен мнениями надо прекратить, - дальше будем идти по кругу.
  • Лео Автор offline 7-08-2013
Спасибо, Валерий Николаевич. И мне более понятна Ваша позиция. Из этой мини_беседы я вынес для себя много поучительного.
P.S. Насчёт различия понятий "русский литератор" и "русскоговорящий литератор" подумаю самостоятельно.
  • Павел Баулин Автор offline 9-08-2013
Боже, я совершенно случайно удалил свой комментарий по поводу подмены, уважаемым Лео этического вопроса этническим!
А всё потому, что неумело пытался перенести продолжение дискуссии (опять же, по предложению Лео) на другую страницу.
Надеюсь, мой комментарий успели прочитать заинтересованные лица. А мой ответ уважаемому Лео - по его предложению - на странице статьи"Русский Сталин".
Интернетовский чайник
П.Б.
 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail: