Каблучком - по клавишам судьбы! №7

---

Следующий год работы в сельской школе запомнился и тем, что к нам прибыла новая учительница физики. Что сказать о первом впечатлении от встречи? Вишенка-черешня! Точёная фигурка. Кроткий взгляд карих глаз. Круглое личико с пухлыми губками, будто распускающимися в бутоне нежной розы. Сначала удивило то, что каштановые волосы девушки необычно гладко причёсаны. Присмотрелась… Да и не было надобности украшать Тонечку пышной стрижкой по моде того времени! Милая! Прехорошенькая! Украинка! Из своей комнаты она как-то скоро перебралась в мою, практично поставив кровать в глухом углу — подальше от сквозняков.
Иван Васильевич, бесспорно, – «файный легень»! Но... Девушкам всё-таки необходима женская дружба... Для общения, для обогащения новыми историями, впечатлениями, навыками. А с кем же ещё и посплетничать?
Тонечка красиво выкладывала на тарелку кабачковые оладьи с икрой из баклажанов.
– Заморской! – посмеивались мы, вспоминая Булгакова и его героев. В металлическом шкафу грубы, которую моя новая коллега прогревала ловко, без мук и слёз из-за едкого дыма, томилась тушёная картошка во время её дежурства по кухне... Я баловала нашу семейку легкими супчиками и борщом. А ещё маринованными овощами по рецепту «Пальчики оближешь!» Больше других таким переменам радовалось наше не совсем взрослое дитя — учитель истории. Любитель «попоїсти»!
– Душа просит маринованных помидорчиков! – хитрил он, заглядывая под опущенное для маскировки к самому полу покрывало на кровати Тони. – Открывайте банку! Сил больше нет дожидаться праздника!
Перед сном, оставшись одни, мы с Антониной гасили свет, и комната освещалась от пламени, бьющего из щелей сельской кирпичной плиты. Как тепло и романтично! Конечно же, барышни наряжались в красивые ночные сорочки, шелковисто целующиеся с обнаженными их телами. Девчата усаживались в белоснежную свежесть своих постелей... Разговоры, воспоминания, вопросы, ответы. Песни... Анекдоты. Смех!
Хотя Тонечка и преподавала учебный предмет, в своё время не очень хорошо усвоенный филологом, с ней становилось всё интереснее. Иногда мы танцевали... На носочках... Подобно балеринам. Как русалки, в свете лунной ночи, заливающей серебристым сиянием высокое окно. Полупрозрачные наши «бальные платья» с дорогим немецким гипюром лёгким туманом облачали едва сокрытые формы молодых тел. Такой танец походил на колдовской ритуал... Крылья рук тянулись к воображаемым звёздам. Мышцы напрягались, готовясь к взлёту. Вот-вот невесомой волной нас подхватит перезвон весенних бубенцов... О, как же в такие минуты была близка и понятна Маргарита из романа любимого писателя! Хоть на метле, но в небеса!
Порой казалось, что из-за фаты облаков за нами наблюдает не только луна. Однажды такие предположения подтвердились: с берёзы, что иногда в ночи пугала своей призрачной белизной, рухнуло что-то увесистое и застонало мужским воплем. Ему вторил тихий смешок...
– Хлопцы балуют! –съязвила здравомыслящая Тонечка. – Сорвался какой-то дятел... Потерял чувство меры!
– Ты это о чём? – не сразу дошло до моей наивной простоты.
Да. За нами следила наглость мужских глаз, чтобы застукать на горячем. Мало было аборигенам телесериалов да индийских фильмов в клубе? Конечно же, такими играми забавлялись, в основном, вчерашние выпускники да старшеклассники, которые во время уроков радовали своей юной чистотой и прилежанием в учебе. Взрослели хлопцы. Взрослели... И подсматривали. И подглядывали. И мечтали о чём-то своём… Несколько таких историй было связано с местной помоечной. Особенно ярко запомнилась одна из них.
Красавицей баней село гордилось и воспаряло в своём превосходстве над другими малыми географическими точками. Постройка новая. Добротная. Душевые кабинки выложены кафелем. Ванны в отдельных номерах напоминали маленькие бассейны. Мы с Тонечкой стали регулярно посещать это прекрасное культурное заведение.
До того момента я стеснялась беспардонности проникновения в личную тайну оголённых тел. Весь свой первый год работы предпочитала по вечерам скромно плескаться в тазу, неумело проливая на пол целые реки воды. Ведь с самого рождения привыкла наслаждаться удобствами ванной комнаты с подачей почти кипятка в двухметровое эмалированное корыто, долго сохраняющее чугунное своё тепло. Там тешил мой взор блеск светлого кафеля и керамики. Белая тумбочка машины в углу, возле узкой батареи, вызывала чувство благодарности за экономию сил, энергии для более интересных, чем стирка, занятий. Когда-то всё это мне снова станет доступным... Ну а сегодня?
Компания Тонечки вселяла в мою стыдливую душу чувство смелости. С подругой не так уж и тревожно в бане! Правда, не всегда на нашу голову могло свалиться счастье отгородиться от постороннего любопытства, благодаря более дорогому билету... Городские удобства были нарасхват! И тогда, прикрываясь тазиком, по-партизански прячась от взглядов учениц, их сестёр, мам и бабушек, я старалась лучом света, шелестом звука, лёгким дуновением ветерка проникнуть в дальнюю кабинку с заветным душем. Тонечка вела себя иначе. Она порхала с высоко поднятой головой, легко скользя меж лавок и новехоньких шаек, попадавшихся под ноги. Её красивая молодая грудь, бодро торчащая указателем, смело устремлялась к намеченной цели...
– Ты чего? – шептала она мне. – Мы молоды. Красивы своей чистотой и упругостью тел. У нас ещё плоские животы! Пусть любуются! Долго ли осталось быть принцессами? У королев свои прелести!
При этом она лукавым взглядом оценивала мою наготу, смачно прищёлкивала влажным тёмно-розовым языком, кончик которого по-детски дразнил. И вот когда я уже научилась идти сквозь строй бесстыжих глаз почти так, как это делала Тонечка, сверху мельком окидывая полусферы своей обнажённой груди, плотно припаянные к торсу, немного выпирающую складочку живота и округлые колени… Старалась не робеть от чужих взглядов, что изучали все прелести обнаженной амазонки…Вот тогда мою тропу к душевой кабинке перекрыла женщина лет сорока с красивым махровым полотенцем, наброшенным на узкие плечи.
– Простите! Я хочу с Вами поговорить...
– Нашла место... – возмутилось мое «я», но вида негодования пока не подавало.
– Вы учили моего сына Егора в восьмом. Вышенского.... Сейчас он в девятом.
Да. Егора мне хотелось научить чему-то полезному. Милый. Нежный. Немного стеснительный. Трудолюбивый мальчик! Казалось, он просто грыз гранит науки. Не все свидания с уроками русского языка были для парня успешными, но цепкая хватка победителя в нём уже присутствовала. Свою «четвёрку» в аттестат юноша получил заслуженно... Интересно, о чём станет просить его мама?
– Хороший ребёнок! – дала краткую характеристику ученику, чтобы родимая Егора успокоилась и возгордилась им.
– Я это знаю...И не о том. Выслушайте меня, Таня! Не обижайтесь на мать!
Представляете: вот так стою, прикрывая свой интим тазиком, не добежав до укрытия всего-то несколько шагов, и готовлюсь к малому педсовету... Или к консультации действующего психолога? Как представила себя со стороны, смех стал разбирать. Уже еле сдерживаюсь...
Женщина начала издалека:
– Я за Вами в бане давно наблюдаю...
– Вот те раз! – уже хохотало в чреве моё «я».
– Не только наблюдаю... Вы уж меня простите! Сначала, пожалуйста, выслушайте! – всё о чем-то умоляла меня незнакомка. – Вижу, что замужем ещё не были. Не рожали... Это по фигуре заметно.
– Неужели бренное тело представляет для какой-то науки, кроме медицинской, такой ценный интерес? – уже взбрыкивает и ржёт трясущийся мой кишечник так, что пришлось рот прикрыть ладонью, чтобы не выпустить джинна на волю. Ведь обижу ту, что старше…
– Сердце моё болит за сына... – делилась далее своими мыслями чем-то озадаченная посетительница сельской бани.
– Господи! Смилуйся! Что ей от Мочалкиной надо? – почти рыдало моё чувство юмора.
На деле же учительница сына приготовилась утешать мамашу... Неужели Егорка влюбился в русачку? Здесь, конечно, необходимо и понимание, и сочувствие. Пообещать поговорить с мальчиком? Однако моё замужество тут каким боком? Ведь он ещё в девятом!
Женщина уловила волну моего непонимания, недоумения и прочего... Она резко скомкала своё удовольствие от заранее подготовленной умной речи:
– Мой старший Олег завершает учёбу в военном училище. Уже получил распределение на Дальний Восток, в пограничные войска...
– Подготовить к поступлению в военную академию? – уже утешилась немым диалогом моя Агата Кристи.
– Я хочу, Таня, чтобы Вы стали его женой! – радостно завершила трудный разговор обнажённая дама, теребя на своей груди красивое махровое полотенце с розовыми цветами.
– Вот это поворот событий! – почти разорвало меня немым хохотом.
Глубока река любви матери! И благословенна! Пред ней преклоняю колена… Падаю ниц! Превозношу! Но...
– Почему же я? – слегка оторопела пришибленная странным диалогом в стенах бани голая мамзель, некстати вспоминая рассказы Зощенко. – Вон сколько односельчан! Бывших одноклассниц Вашего сына... Может быть, какая-то из них давно по-настоящему мечтает об Олеге...
– Нет! Нет! – Вы меня, Танюша, не понимаете! Ему нужна жена образованная, имеющая жизненный опыт... Подходит Ваш характер. Сын у меня тоже спокойный. Уравновешенный. Будет Вас, Танечка, на руках носить...
– Это если поднимет... – снова умирала от смеха во мне засекреченная собеседница странной мамаши. – А вдруг в нём метр с кепкой? Я же предпочитаю богатырей…
– Правда, Олег на два года моложе Вас! – уже с каким-то победным превосходством сообщила женщина, подбрасывая ещё один свой козырь.
И здесь я разозлилась. Ах, ко мне и с таким намёком подъехали? Будто будущая невестка уже кому-то что-то должна? Слыхивала мы такие речи: «Я же для тебя сына родила, а ты такая неблагодарная…» Нет! Не нравилась мне будущая свекровь!
Вообще-то против военных у меня уже имелся стойкий иммунитет. По-видимому, потому что самый старший кузен Виталий, что каждое лето приезжал со своей семьей из Туркестана, служа там на границе в звании подполковника, вот уже два года как сопровождал в Афганистан группы пацанов на непонятную войну. А потом забирал гробы...
Мне было пять, когда далёким весенним днём его всей улицей провожали служить в армию. Взобралась тогда на колени к двоюродному брату, обхватила руками за шею:
– Я люблю тебя! Подождёшь, пока вырасту? Замуж за тебя пойду...
Витальчик, как называли его в семье, широко улыбнулся в ответ и пообещал. Был он тогда весёлым, каким-то лучезарным, красиво пел. Русоволосый восемнадцатилетний парень. Доброжелательный юноша… Да вот за последние годы сильно уж сдал: появлялся на людях небритый, вечно выпивший, хмурый и нервный. Всем было понятно, как невыносимо тяжело хоронить даже чужих сыновей! Однажды нашего Виталия, к тому времени уже полковника, тоже привезут на малую родину в оцинкованном гробу, но тогда мы об этом ещё не догадывались...
– Я в свои двадцать брал Берлин... Потом меня направляли учиться на офицера после пяти лет службы в оккупационных войсках. Это случилось в немецком Ратенове... – вспоминал отец. – Не согласился, хотя в пятидесятых стать военным было и почётно, и денежно, и перспективно. Ненавижу войну! Не желал вершить человеческие судьбы, отправляя солдат на пушечное мясо! Да и сам не люблю подчиняться часто глупым приказам! Сколько людей погубили тыловые крысы!
Может быть, и поэтому меня никогда не привлекала военная форма да отличия ни с малыми, ни с большими звёздами на погонах будущего мужа. А каким я его себе представляла?
Повзрослевший одноклассник Сергей Сергиенко прославит своё имя в области мирной энергетики. В моих мечтах это учёный муж с седеющими чёрными, как смоль, пышными волосами в аккуратной мужской причёске. Он окружён заботой и любовью милейшей жены. Конечно, такой представляла себя... Вот она заходит в небольшой кабинет их скромной квартиры с ещё тремя спальнями и огромной кухней-столовой с выходом на лоджию. Сергей Ильич отдыхает в уюте штор тёмной зелени. Такого же цвета обивка мебели, маленький коврик у диванчика.
– Серёжа! Я принесла тебе чай с молоком, как ты любишь... И булочки с кремом сегодня так сладко пахнут ванилью!
Ей нравятся минуты отдыха, когда можно на полчаса просто присесть в удобное кресло и полюбоваться самым дорогим для неё человеком. Лицо Серёжи озаряет светлая улыбка, которая, к счастью, передалась всем их детям. Вот на стене фотография любимого трио: две черноокие девочки постарше и мальчик — точная копия Серёжи. Родные имена... Валерия, Дарина и Сашуня. Уже взрослые люди!..
Кадрами фильма пронеслись эти картинки в моём воображении, и я не сразу сообразила, что всё ещё стою перед женщиной, которая жаждала услышать от меня восторженное «да».
– Но я не хочу на Дальний Восток! Не желаю на границу! Мне комфортно в Украине! Только здесь я у себя дома. Простите! – уже строго возмутилась моя независимость: вот досада какая.
– Если Олег приедет на место службы женатым, то ему дадут приличное жилье... – уцепилась за последний веский аргумент мама чужого мне лейтенанта, очень выгодного, по её мнению, жениха.
– Простите ещё раз! Но НЕТ!!! – резко отшила Татьяна чуждую ей навязчивость...
Никогда больше с этой странной женщиной мне встретиться не довелось и о дальнейшей судьбе её сыновей никого не расспрашивала. Напрочь забыла на долгие годы. Да! Вот тебе и «Карапет с выходом».
Приключилось ещё несколько интересных историй в рамках данной темы в годы моей сельской практики, но только с одним из кавалеров мы «исполнили» все три части этого народного танца до конца. С кем? Ни за что не догадаетесь! Тогда и я сама никак не могла предположить, что такое может произойти.



С детства была у меня ещё одна всепоглощающая страсть, сродни музыке. В возрасте дошкольницы нетерпеливо трепетала при виде карандашей — простого и цветных. Перерисовывала все картинки подряд, начиная с обёрток шоколада и листков календаря. А как же потом запахли медовые краски акварели! Хорошо понимая дочь, мама стала покупать ей детские книги с прекрасными иллюстрациями, а затем и великолепные издания с репродукциями картин известных художников.
Для школьных уроков изобразительного искусства мне приобретали не тоненькую тетрадь за пять копеек, а объёмный альбом. С обратной стороны в нём со временем расположилась целая галерея копий мировых шедевров в моей интерпретации.
Как-то, рассматривая картину Брюллова «Всадница», попробовала изобразить простым карандашом лошадь невиданной красоты, хорошенькую девочку-подростка в прелестном наряде из голубого атласа... Умиляло выражение лица и младшей героини. Сколько эмоций на личике малышки, одетой по моде девятнадцатого века! В фигурке – порыв изумления от наблюдаемого великолепия старшей сестры. Так хотелось нарисовать и каштановые кудряшки, и нежные ручонки. Вот маленькая ножка в золотистой туфельке... Может, это я в прошлой жизни?
В заводской библиотеке внимание моей Татки как-то сразу привлекли полки с книгами о Сурикове и Кустодиеве, Рафаэле Санти и Леонардо да Винчи. Будто истощённая недоеданием, я поглощала книги о Левитане, Врубеле, Викторе Васнецове... Левицкий и Боровиковский! А Юон? Тропинин и Кипренский? Каковы мощь работ Репина и лиричность картин Куинджи! Боттичелли и Ван Гог... Читала и перечитывала истории раннего восхода юных художников, восхищаясь работами так рано ушедших из жизни: Коля Дмитриев, Надя Рушева... Передо мной запутывались хитросплетения эпох, судеб тружеников от искусства.
И вот у юной ценительницы прекрасного уже появляются личные симпатии, предпочитаемые темы. Мне интересно изображать детей в играх, срисовывая графические иллюстрации книг о школе! Долго преследовало и желание передать сияющую прозрачность стеклянного графина, куда мама поставила растрёпанную душистую розу из палисадника. Воскресные дни пролетали мгновениями...
Однажды в альбом с обратной его стороны случайно заглянул учитель рисования. Всё поняв, не стал расспрашивать. Только удивлённо сказал:
– Рисуй, девочка, рисуй!
И я рисовала...
– Откуда это у неё? – спрашивали папины фронтовые друзья, частенько заходя в гости и рассматривая то копию «Портрета сына» Тропинина, то «Мадонну Литту» Леонардо...
Тогда мне уже по плечу были карандашные изображения героев картины Сурикова «Утро стрелецкой казни»: затаённая непокорность старика со свечой и плач девочки в платочке. А вот и серия набросков деревянных домиков у Десны в дачном посёлке...
Необъяснимая страсть! Непонятные детские игры! И как только на всё времени хватало? Откуда приходило вдохновение и терпение?
Конечно же, не мудрено, что моя чудачка хотела встречи с настоящим Художником. Вот жаждала подобного свидания! Тайно надеялась и верила, что такая встреча состоится. И однажды мечта эта сбылась.

*******

О нём рассказал учитель труда, который вёл ещё и уроки изобразительного искусства, – человек невысокого роста, внешне мелкий, но с глубокой доброй улыбкой:
– Мой бывший ученик хочет с тобой познакомиться. Скоро во Львове он получит профессию иллюстратора книг. Живёт и работает художником-оформителем в соседнем селе, что в пяти километрах отсюда. Там школа-восьмилетка, поэтому аттестат получал у нас. Хороший парень! Благодарный. Иногда приходит ко мне и приносит свои работы. Советуется по тем вопросам, в которых я ещё что-то смыслю. Ведь давно в мастерстве рисовать он перерос своего учителя.
Как говорится, обещанного три года ждут. Вот и осень прошла, и зима праздниками отгремела. Начались первые дни марта.
Весенний месяц в самом его начале всё никак не отпускали то морозы, то вьюги. Накануне памятного дня разыгралась целая трагедия с завыванием ветра. Шелестела, всхлипывала и захлёбывалась боем мелкая ледяная сечка. К утру начался обвал крупных снежных хлопьев. Спалось тревожно…
Неожиданно настал прекрасный день, украшенный бахромой инея, искрящегося на солнце. Ночной кошмар сменила волшебная сказка уходящей зимы.
– Таня! – учитель труда мне снова улыбался, осветив добротой свой не яркий образ. – Явился Анатолий. Он будет ждать тебя после шестого урока в моём кабинете. Придёшь?
– Конечно! – возрадовалась та, чья давняя мечта наконец сбылась. – Ура!
– Ура! Ура! – оживился и маленький человечек. – Мы тебя очень-очень хотим видеть!
Вспомнила о своём обещании, когда из класса домой улетел последний воробушек и там воцарилась скучнейшая тишина.
– Извините! Немного опоздала... Дети! – улыбнулась после приветствия. – Просто Таня!
– Да всё в порядке! – встретили меня добрые глаза серо-голубого цвета. – Анатолий!
В ожидании несказанного наслаждения сразу же перевела нетерпеливый свой взгляд на увесистую широкую папку, очень похожую на ту, что когда-то воспитывала малолетнего кавалера Вареника. Или Галушку?..
– Настоящий ли ты художник? Посмотрим… Может, такой любитель, как я? – подумала, боковым зрением, незаметно для него, осматривая высокого молодого человека лет под тридцать с жиденькими усиками над верхней узкой губой.
Они никак не сочетались с мальчишеской чёлкой, румяными щеками и мягкими светлыми волосами в короткой мужской стрижке. Его образ также неоправданно упрощался спортивной кофтой-олимпийкой из трикотажа ярко-голубого цвета… И эти нелепые зебры с узкими белыми полосками по резинке её манжет… В тон им – короткая молния застежки на широкой груди... Всё не вязалось в автопортрете Художника.
Осторожно и как-то очень бережно он стал развязывать широкие тесёмки на папке. Большие кисти сильных рук с крупными пальцами никак не желали выполнять работу, невзначай затеянную узлом. При этом великан, будто школьник, торопился, сконфузился от того, что приходилось пыхтеть и покрякивать.
– Не курит, слава Богу... – отметила моя аллергия. – Видно, и не злоупотребляет...
Тем временем на огромной площади демонстрационного стола стали появляться извлечённые из плена ограничителей графические работы – чёрно-белые и расцвеченные нежной акварелью. Да здесь целая выставка! Цикл иллюстраций об Изольде и Тристане, о Кортесе — покорителе Америки. Работа тонкая, аккуратная, изящная! С элементами аллегории, деталями, что раскрывали глубокое знание текста. Созерцательнице особенно понравилось обрамление иллюстраций, где наблюдательный читатель мог найти цепочку предметов, указывающих на последовательность событий художественного произведения. Великолепно!
С интересом долго рассматривали мы с Анатолием его картинки, беседовали... Он помогал мне разгадывать литературные ребусы, спрятанные в графике. Давно я так не улетала, общаясь с умным человеком! Вот это да! В селе, что находилось почти в ста километрах от Киева, тихо себе живёт и сочиняет шедевры интереснейший художник! Кто будет решать его творческую судьбу? В каких книгах появятся его работы? Заметят ли талант совсем простоватого на вид молодого человека там, «на верхах»?
После нашей встречи Художник зачастил в бывший барский дом. Увы! Не ко мне... К Тонечке! Их весенний роман развивался бурно и восторженно со стороны Анатолия. Моя же подруга ничего не комментировала, а просто молча отдавала нам с историком большие плитки шоколада «Чайка»: она его не любила, а кавалер всё приносил и приносил лакомство, от которого моя душа обливалась слезами ненасытного кондитерского счастья.
Холодными вечерами они грелись в комнате у Ивана Васильевича... Казалось, ещё вчера жалела я Тонечку, слушая рассказ о её высоких чувствах к Юрасю, который, отвечая ей взаимностью, вдруг расстроил их свадьбу. Несостоявшаяся жена страдала... Мучилась застоем невостребованных тех чувств... И вдруг чужой ей Толик! Так молниеносно изменить самой себе? Я не понимала... Отказывалась в это верить! Неужели все женщины такие?
– Как кошки... – прояснил однажды ситуацию Иван. – Кто погладит, к тому и прыгают на колени...
Тонечка будто вцепилась в Анатолия. Может, пришло время выходить и ей замуж? Как когда-то соседской Светлане? В омут с головой? Наваждение? Сумасшествие?
Историк с каким-то яростным азартом подыгрывал влюбленным... Ну тогда почему же однажды ещё осенью Тоня спросила меня:
– А какие у вас с Иваном отношения? Он клеится ко мне...
– Дружеские...
– Дружеских между мужчиной и женщиной не бывает.
– Почему?
– Зелёная ты, Танюха! Просто быть такого не может. И всё тут!
И снова моя бестолковость ничего не понимала... Я размышляла:
– Почему, имея виды на Тонечку, наш коллега так радостно освободился от своих грёз любить её? Или здесь уже что-то другое?..
Та весна была горячей и, правду сказать, совершенно сумасшедшей!
– Я сегодня остаюсь спать на кровати соседки! Видно, там совсем всё всерьёз! – неожиданно объявил мой друг, товарищ и брат. – Что поделаешь? C'est la vie! Обещаю вести себя хорошо и не храпеть.
Он сдержал своё слово, и утренний чай мы пили с ним вместе. Почему-то я совсем и не стеснялась милого дурачка гуцула. Не задавала себе лишних вопросов о нём. Не до того, ведь в школе назревали интереснейшие события.

*******

Баянист Сашко снова запил... Поэтому сама судьба послала нашему учительскому коллективу нового музыкального руководителя. Мы готовились к районному смотру художественной самодеятельности. Во время репетиций, которые проходили после обеда, когда женщины наспех освобождались от домашних дел, нам аккомпанировало Очарование. Иначе и не назовёшь эту представительницу прекрасного пола. Женщина ей имя! Из тех, кто с детства вырастает на здоровой сельской пище, что и выражается в лёгкости характера. В нём – сплошной позитив, любовь к жизни и огромный творческий потенциал.
Празднично сиял её аккордеон! Светилась радостью она сама! В глазах, очаровавших нас, отражались озёра родного края, где водились во-от такие зеркальные карпы... Грудной её голос всколыхнул пробудившийся весной зов наших душ, настраивая на картины цветущих бело-розовых абрикос на фоне чернеющей влагой земли, на пение соловья в зарослях лиловой сирени, на шёлк желтых ирисов у воды...

Мамо моя! Ти вже стара...
А я весела й молода!
Я жити хочу: я люблю...
Мамо, не лай доню свою...

В районный клуб артисты отправились на совхозном автобусе. Будто на спецзадание. Нас ожидали в сельсовете, конечно же, с победой!
Директор школы, мужчина скучный, неинтересный, зажатый своими больными амбициями, вдруг изменился в лице. Сухость повседневного тона внезапно выплеснула наружу восхищение:
– Какая же Вы, Таня!!!
Его выпуклые в петушиной округлости глаза прикрылись шторами тяжёлых век с редкими длинными ресницами, что-то сладко утаивая... Зачем это он? О чём? Надо посмотреть на себя со стороны!
В красивом холле районного дворца культуры зеркала – во всю глухую стену. Это я?!!
– Ещё более стройная, чем обычно… Это из-за длинной плахты густого василькового цвета, расцвеченной яркими красками летних майоров... – проанализировала чаровница то, что сразу же бросилось в глаза.
Смотрела на своё отражение и себя не узнавала. Белоснежная длинная сорочка, расшитая ручейками ярко-оранжевого орнамента у глубоко открытой полукругом шеи, соблазняла и ниже — в разрезе украинской юбки с запАхом, где при ходьбе иногда показывалось молодое колено ноги, облачённой в чёрный глянец сапога-чулка. Талия тоже не отпускала даже мой женский, очень критичный, взгляд. Широкой полосой на ней – тугой красный пояс, концами красиво свисающий у плавной линии бедра. Ох! Как же захотелось эту тонкую ножку перевернутого фужера заключить в кольцо мужских сильных ладоней! Вот так!
Ещё в самой себе мне понравилось то, как в стрижке пышных кудрей заблудился декоративный цветок розового пиона. А это что? Да откуда же на бледном лице взялись у меня глаза тёмного цвета? Они удивляли сиянием неведомой страсти! Высшие силы! Как на картинах Врубеля... Это, наверное, от полумрака вестибюля, где зажгли не все люстры... Я впервые видела своё отражение таким одухотворенным! Лесина ли Мавка, влюблённая в Лукаша? А может, гоголевская Оксана в ожидании Вакулы?
Иван Васильевич стремительно рванул одну из створок двери в зрительный зал, когда наш с Ритой дуэт уже покорял со сцены слух жюри словами:
–Коса моя розплетена – її подружка розплела…
Стоя в потоке света дверного проёма, мой парубок распахнул свои ясные очи. В них — изумление, восторг, какой-то немой вопрос. Наши взгляды пересеклись, когда мы с бывшей воспитанницей Петра Ивановича, а теперь уже старшей пионервожатой школы, продолжали:
–А на очах бринить сльоза, бо з милим я простилася.
Иван приоткрыл рот... На его усах таяло мороженое... В правой руке он держал ещё одно эскимо. Конечно же, для меня... Сердце сжалось в предчувствии чего-то неотвратимого в тумане далёких страданий в разлуке с соседом, историком, другом и братом. Ведь через год мы расстанемся навсегда. А я к нему по-родственному так привязалась…

*******

В тот день среди многочисленных школ наша выделилась вторым местом и походом в ресторан за счёт премиальных. Запомнились взгляды чужих мужчин — далёкие, изучающие, с вечным природным желанием в глубине их зрачков. Я смущалась... Ну не привыкла к такому вниманию моя серенькая птаха! Ивана в ресторан с собою не взяли.
– Сачок! – как отрезала, Гелена, которая талантливо исполняла юморески. – Пусть ест мороженое да прогуляется по магазинам!
В большом нарядном зале собрался цвет учительства. Многие, не успев переодеться, так и остались в красивых украинских костюмах. Данное собрание напоминало неторопливый и трезвый бал. Присутствующие расположились живописными группами, а официанты предлагали отведать светлое вино в тонко звенящих на серебристых разносах хрустальных бокалах. Легкие закуски... Медленная музыка приглашала к танцу...

Грає море зелене. Тихий день догора...
Дорогими для мене стали схили Дніпра,
Де колишуться віти закоханих мрій.
Як тебе не любити, Києве мій?

Я ощутила себя Наташей Ростовой, потому что с противоположного угла зала в нашу сторону направлялся Андрей Болконский. Он же Штирлиц. Он же Пётр Иванович...
– Как же хочется танцевать! Неужели не пригласит? – металась в сомнениях моя неприкаянная.
Его Лина Петровна осталась дома, потому что петь не умела, а открывать рот и присутствовать в хоре для количества считала ниже своего достоинства...
– Ну что ему стоит продемонстрировать понятный всем жест? – нетерпеливо страдало женское желание «хочу».
И это произошло! Поклоном своей кудрявой головы Пётр Иванович сделал выбор, подойдя не к Рите.
Мы вошли второй парой в круг танцующих. Лёгкая волна подхватила нас и понесла в океан музыкальных ритмов... Как же приятно опереться на крепкое плечо партнёра и следовать его движениям! Я красиво отстранила руку, правильно округлив её в локте. Рисунок пальцев ладони повторил тот, что делали девушки, когда-то исполнявшие вальс Хачатуряна в кадрах «Маскарада».
– Спина ровная! Подбородок повыше! Красивый непринуждённый поворот головы... – незаметно для других отдаю себе приказы.
Тёплая широкая ладонь «князя» приятно опустилась на мою талию. Я немного прогнулась назад, подтянув живот... Наши бедра слегка соприкасались в танце... Никакого волнения! Только радость движения! Полёт! Воздушность! Душа повторяла припев:
– Як тебе не любити, Києве мій?
– С Вами, Таня, приятно танцевать! – поблагодарил, подведя меня к столику с закусками Пётр Иванович. – Лина Петровна не любит... Мне же иногда так хочется покружиться в вальсе.
И вновь был полёт, но уже с Ритой, которая разделила и моё желание порхать дальше...
В перерывах со сцены звучала милая сердцу украинская речь: нас поздравляли с победой, желали счастья, мира и добра. И вдруг явился Иван Васильевич. Будто в игольное ушко проскользнул! Это имелось в его характере. Он ловко умел раздобыть дефицит, обменяв что-то одно на другое. Полюбовно и просто договаривался о том, что от других требовало неимоверных усилий.
– Коли мене наздоганяють, то я біжу, не пручаючись… – некогда растолковал он мне тонкости своего жизненного опыта. – А ще телятку розумніше до двох маток лащитися…
Вот и сейчас молодой человек игриво приобнял соседку и коллегу, положа свои красивые ладони на мою спину выше талии. В то время плыл современный танец, подобный тем, которые я не любила. Слишком близкий, какой-то интимный. Так обниматься я стану только с мужем: дыхание – в дыхание, взгляд – во взгляд. Взаимное проникновение мыслей и чувств… Что же тогда рядом со мною делал Иван?
Он наклонился и прошептал на ухо:
– Бачив, як ви з Петром пливли у вальсі. Ти балетом займалася чи що? Були в мене знайомі балерини… Колись тобі про них розповім…Скажу тільки про те, що закоханими вони мусили перебувати завжди, бо ніякого танцю не очікуй, ніякого злету. Чув, як ти співала… Весна, Таню, весна?
– Балаболка! – отмахнулась от слов милого дурачка, к инакомыслию которого за два года привыкла и никаким выпадам с его стороны уже давно не удивлялась.
Поражало другое: волны его ауры постепенно переливались в мою. Раньше под каким-нибудь предлогом я бы ускользнула от нежеланного кавалера, но сегодня… Мне стало приятно, что Ивась приревновал меня к Штирлицу. Это, во-первых. Во-вторых, от него исходил запах лёгкой юношеской чистоты. В-третьих, уютное тепло мускулистого тела притягивало. Мне вдруг захотелось, как в детстве, приложить свой указательный палец к его губам, чтобы те под пушистыми усами сложились в первый слог слова «бубенцы» Легкая эротика?
– Будемо сьогодні куштувати свіжі огірки та томати! Зробимо на вечерю салат до печені? М’яса теж купив!
И я тихо рассмеялась. Мне показалось, что запахло ландышами… И моя женщина на мгновение почувствовала желанную теплоту признаков семейного счастья.

*******

Тонечка готовилась к свадьбе и теперь редко забегала ночевать в нашу комнату. После уроков её увозил в свой дом жених. Я представила, как хорошо им вместе медленно ехать на велосипеде по тропинке, которая то взбиралась на пригорок, то опускалась в ложбинку среди набирающих силу ярких озимых хлебов. Дай Бог счастья тем, кто друг другу так необходим!
Мои впечатления о сельской свадьбе перекликались с теми, что возникали во время катания на карусели в парке моего детства, где мелькали картинки то в искрах стекляруса, то в ярких красках разноцветных шаров на фоне голубого неба. Там приходилось щуриться от солнечного луча, прямо бьющего в зрачок.
Тонечка искренне радовалась своему празднику. Сбылась её мечта под названием «Садок вишневий коло хати...»
– Почему же так не хочется надевать белое платье мне? И в фате себя не представляю…– размышляла я вслух в присутствии удивлённого Ивана. – Никогда не разделю с другими радость первых дней своих семейных отношений! Не хочется выставлять на показ объятия и поцелуи… Вот бы отправиться в свадебное путешествие на необитаемый остров с голубой лагуной!
И сразу же проявился «фильм», где мы с Орфеем-Серёжей плещемся в чистейшей воде золотого пляжа. Он, загорелый и крепкий, ловко орудует рыболовной снастью, чтобы добыть большую рыбу на обед. Я в одежде из листьев на линиях бикини и груди запекаю батат и тоже добываю – но уже из кокоса – густое молоко на завтрак. Ужинать станем бананами. А может, очистить ананас?..
Май шагал по земле, красуясь облаками цветущих груш и яблонь, черёмухи и бузины. Последний весенний месяц забавлял быстро меняющимися композициями разноцветья. Белоснежная вуаль садов сменялась тучностью гроздьев душистой акации, солнышки одуванчиков превращались в пушистые шарики с парашютами крошечных семян, пёстрая палитра крокусов перекрывалась коронами оранжевых лилий с чубчиками, что в народе прозывают рябчиками.
В середине июня зарядили дожди, и Тонечке однажды пришлось заночевать в нашей комнате. Я приготовилась выслушать новости. Да и у меня теперь тоже была тайна. Правда, уж и не знала: радоваться ей или печалиться. До отпуска оставались считанные дни. Подруга сдавала экзамены с выпускниками, а я всё так же руководила пришкольным оздоровительным лагерем, где популярным танцем продолжал быть “Карапет…”
Спасаясь от сырости, мы растопили плиту... Как прежде, отблески огня причудливыми тенями расползлись на экранах белых стен. И, как когда-то, бурной рекой полилась беседа, полная открытий, размышлений о жизни. Слово за слово… И вот постепенно прояснилось то, что раньше никак понять не могла.
– Я тебе рассказывала историю о своём Юрчике... Юрась... Юрко... Как же его когда-то любила! Да и теперь... Мы собирались пожениться год назад. Тоже в мае. Он на руках меня носил: ласковый, красивый, умный — секретарём в горкоме комсомола работал. Так мечтали вдвоём о счастливой семье и любви до гробовой доски!
– И что? Неужели погиб? – прошептали мои немеющие от нахлынувшего ужаса губы, услышав слово «гроб», что с детства так пугало Татку.
– Погибла я, когда рассказала ему о своём отце! Он у меня священник. Так сложилось, что твой – герой, а мой – поп. Правда, человек хороший: во время войны и евреев спасал, и односельчанам помогал, когда они нуждались в еде. Мой жених попросил у меня прощение и признался, что не хочет рисковать карьерой. Возможно, поэтому за Толика и ухватилась! Как в омут с головой! Назло судьбе! Вот рожу себе сына и назову Юрасём! Будет кого любить!
– Тонечка! Ты совсем сдурела? Опомнись! Зачем мстить? Будь назло всем врагам счастливой! Жить в семье – это каждодневно кропотливо трудиться. Романтичность Любви такого испытания часто не выдерживает... Хорошо, что у тебя голова сейчас трезвая! И Толик умный... Вместе справитесь! А память твоя... пусть душу греет!
– Нет! Всё не так просто! Ещё не забыла … Юрася…
О своём же секрете я рассказать тогда подруге так и не успела. Ни тогда. Ни... вообще.
Через год, тоже в июне, перед тем, как навсегда покинуть чудный край, где пела моя радость и стонала боль тайны, пришла я по холмистой тропинке теперь уже среди подрастающих подсолнухов попрощаться с моими друзьями — Тоней и Толей. В соседнее село.
Чистенький дом: побелено, покрашено, ярко вышито. Тщательно отглажена стирка в стопочках... Всё делали руки Тонечки! Аккуратные грядки в огороде. Милые рабатки в саду, цветущие розы и лилии… Так сбылась ещё одна мечта моей Вишенки. Стол с налистниками в глубокой глиняной миске, узвар в красивом кувшине. Это также Тонечкин труд! В коляске среди кружевных пелёнок да распашонок – любимый пупс Юрась. Тонино сердце!

*******

Солнце, продолжая свой каждодневный путь, давно перевалило за точку зенита и снова, уже устало, приближалось к горизонту с противоположной стороны.
– Я проведу тебя домой! – вызвался Анатолий. – Пойдём через посадку до первых домов у озёр. А там — уже не страшно и самой пройтись!
Мы шли … Молчали, наслаждаясь тишиной начала лета, буйством луговых трав да пением жаворонка, одиноко трепетавшего в небесном просторе. Я чувствовала, что Толик о чём-то хочет мне рассказать, но пока не решается. Наконец он спросил:
– А помнишь ли ты тот день, когда мы встретились впервые?
– Да. Белые кружева в морозной синеве... Твои чудесные рисунки... Тристан, Изольда, Кортес!
– На встречу с тобой шёл... Долго готовился к ней в предчувствии того, что найду свою Судьбу. Учитель мне рассказал, что в школе появилась весьма странная особа... Молодая женщина. Учитель-филолог. Почти моя коллега. Ведь работа иллюстратора книг обязывает много читать и хорошо знать литературу. Та барышня чудила стихами, рисовала, пела, исполняла вальс Грибоедова на пианино... Шёл к девушке, которая сводила с ума ещё за пять километров от моего дома... Первой же в кабинет труда впорхнула не Таня, а Тоня... Цветущая вишенка с детской припухлостью губ! Кроткий взгляд карих очей... Влюбился сразу, думая, что это та, о которой мечтал. Только потом понял, что не Та. Не чудит. Не рисует. Не играет вальс Грибоедова... Не... И ещё раз не...
– Зато умеет вести дом, огород полет, корову доит... Сына тебе родила! – возразила я.
– Позволь написать, когда уедешь! – будто не услышал моей реплики Анатолий.
– Ну конечно!
Писал... Долго получала конверты с красивыми марками…
Всё началось с поздравительных открыток. Какие же необычные подбирал для меня Толик картинки! Подписывал почерком художника – с завитками и другими вычурными элементами. Угощал весёлыми пожеланиями, лирическими зарисовками. Стихи — не стихи. Проза — не проза. Возвышенно! Чисто и звонко! А потом белым лебедем каждый месяц летело ко мне письмо. Последующее всё длиннее предыдущего. Интереснее. Прекраснее... И слышались в этих посланиях и всплеск тихой волны синеоких вод родного края... И песни неприметных птах о великом чувстве, ради которого не жалко даже жизнь отдать. На белоснежных листках в клеточку печалью стонал рвущий душу набат журавлиного клина в стылом океане осени, куда со слезами на глазах смотрели когда-то мы втроём, прощаясь с очередным годом быстротечной нашей молодости.
«Ты помнишь, – читала я, – как однажды торопились друзья к мостку, что недалеко от школы? Туда настойчиво звали нас дети после уроков… Тебя за руку держала Леся, Ивана Васильевича — пятиклассница Танюша, а мы — с Тонечкой...
В тот апрельский день почему-то снова наступила зима. Выпал снег. Он свежо белел на берегу речушки, несмело кружившей свои зябкие воды, что теперь были стеснены ещё и невесть откуда взявшимися сугробами. Но не в этом состояла общая печаль...
С высоты моста нашему взору открылась странная картина: живое розовое облако резко выделялось на фоне зимнего ручья. Чудные птицы приземлились на островок повседневной сельской картины — такой простой, чёрно-белой и привычной.
– Розовые пеликаны? – прошептала удивлённо ты.
Да. Это были они... Откуда прилетели? Почему? Заблудились? Спасаются от беды? Где их дом?
Вниз к ним уже спустился председатель совхоза, молодой и душевный Тарас. Диво! Птицы не шарахнулись от человека...
– Наголодались, горемычные? – подвинул он поближе к пилигримам большой таз с мелкой рыбёшкой мойвы, что раздобыл в магазине у клуба. – А в другую миску вам хлебушка пощипал...
Один из пришельцев, неожиданно свалившихся с небес, положил ему мешковатый клюв на ладонь и прикрыл круглый глаз.
– Болеешь? – погладил малого по голове председатель, в котором птица сразу разглядела главного. – Зоотехника Володю с птицефабрики к тебе пришлю...
Милое розовое чудо село возле него на снег. Зрители в полнейшей тишине наблюдали за происходящим.
Пеликаны тихо переговаривались между собой, клювами подбрасывали рыбешку и кусочки белого батона, стараясь подкрепиться. Заболевшая птица снова проковыляла к воде, чтобы напиться, и угнездилась в отдалении от собратьев. Она лечилась голодом... И было ей холодно да одиноко. Смерть ли подкрадывалась неотвратимо? Что-то недоброе ведь почуяли и сородичи? Отдалились. Отстранились...
И вдруг от общей группы оторвалась красавица в нежно-розовом оперении, распластала левое крыло и укрыла им тоску одиночества. Так теперь и сидели двое, прижавшись друг к другу. Он положил ей голову на грудь...
– Ты помнишь, как разрыдались девчонки? Маленькие... Ну что бы ещё понимали? А потом и у вас с Тоней запершило в горле. Вечная тема Любви! Вечная тема слёз и печали...»
Конечно, мне были близки такие образы Художника, натуры глубокой и чувственной...
– Приезжай, Таня! – звал он меня.
Потом он прислал целый цикл стихов, где туманно и трепетно пел сквозь плач о не совсем понятных ему переживаниях, похожих на томление и сомнения. Они напоминали мне то рулады романсов соловья, то печальный журавлиный перезвон. Да ещё все чаще и настойчивее Поэт искал что-то своё в одиночестве розового пеликана, согретого крылом сострадания и прекрасного порыва любви...
Чем ответить? Восхищением его литературной одарённостью? Да. Писала только об этом, прекрасно помня наш с ним последний разговор и то, что он муж моей подруги. А как иначе? Утолить боль блуждающей в потемках души своим чувством великодушия? Кто бы в те годы и меня так пожалел? Правда, у каждого из нас — своя тайна...
К счастью, тогда моя мудрость была уже твёрдо убеждена в том, что вся круговерть непонимания, страх сойти с ума от изнуряющей тоски, поиски спасательной соломинки со временем останутся позади... Надо только пережить, переждать и справиться с собой. А потом идти дальше! Это и есть жизнь! Те самые преодоления, которыми она наполнена.
Когда же в письмах вдруг появились откровенные признания о всплеске высокого чувства ко мне, поучать Толика не стала... Жалеть тоже. Любить издалека проще, чем вблизи... Сказка розового пеликана осталась красивой историей, примером для подражания в моём ещё очень далёком будущем. А тогда не ответила сначала на одно послание милого Художника. Не прочитала, отложив, скрепя сердце, другое... Третье не пришло.
Как сложилась судьба этого талантливого человека? Как развивались его способности? Что сказал он миру прекрасными своими произведениями? Долго с печалью в сердце всматривалась в имена создателей новых книг с красивыми иллюстрациями, но его фамилии так ни разу и не нашла...



Используя свой талант договариваться с людьми по вопросам, интересующим только его личное эго, Иван Васильевич освободил себя от третьего года педагогической практики в селе и внезапно с большим чемоданом своих пожитков укатил во Львов. Меня этот гром среди ясного неба если не убил, то временно искалечил… Виски сжало в недоумении, голова соображала плохо, всепоглощающая печаль моя ещё очень долго баюкала неприкаянную душу.
– Почему? Зачем? Как теперь жить? – молотком в мозг стучали зловещие вопросы.
Сидя в звенящей тишине огромного, теперь уже совсем опустевшего от временных жильцов дома, сложила руки на коленях и несколько дней после неприятной новости пребывала в полнейшей прострации. Такой и застала меня Гелена, которая жила в крошечном теремке неподалеку.
– Страшно одной! Пойдём ко мне ночевать! А там и новый учитель приедет! – приласкала женщина, к которой серьёзно я никогда не относилась.
Ни подругой, ни приятельницей её не считала. А та возьми и пожалей меня… Пожалела ли? Меня ли? Нет! Тому была иная причина…
Хорошо помню декорацию далекого спектакля. Конец августа. Сад. Стол под деревом, где на раскидистых ветвях созревают, наливаясь мёдом, осенние груши.
– Сама из пшена готовила! – удовлетворённая началом исполнения своего сценария заявила завуч, разодетая, точно на картине Кустодиева: ни дать, ни взять – дама при самоваре.
В тот момент она разливала по пузатым рюмочкам светло-розовую жидкость:
– Попробуй, Танечка! Просто кисленькая! Тебе понравится…
Её маслянистый взгляд временами прорывался в боль моего одиночества. Помню, как подвыпившая Гелена все о чём-то говорит, говорит… Смысл этих слов почти не доходит до моего сознания. Временно не реагирую я и на молодого человека, что сидит передо мною. Володя тоже стесняется и молчит. Прислуживает нашему трио кровная мать предполагаемого жениха. Нелли улыбается… Улыбается всем и всегда… С детства. С войны. Тихо, робко, безропотно. А её старшая сестра уже лепечет…
– Дети! – слушаем мы. – Помогу вам кооперативную квартиру в Черкассах построить. Машину куплю по льготной очереди. Деньги есть! Путёвку для двоих в Болгарию обещали мне по случаю… Поезжайте, дорогие! Будет вам приятное свадебное путешествие! Только одно условие: на старости лет заберите меня к себе в семью… Чтобы при внуках и детях была. При дочери и сыне!
Пшёнка в ней уже рыдала, но не слезами горя, радости ли, а присутствием какого-то умиления от личной затеи. Ну нравилась себе самой в эти минуты та, которая привыкла руководить другими, держать свою руку на пульсе всех событий села. Коммунистка. Общественница. Однако не без червоточины корыстолюбия: и оценки в аттестатах появлялись липовые, и блатом не брезговала.
Наконец моя заторможенность перевела удивлённый взгляд на молодого человека приятной наружности. Про себя давно называла его Французом. Высокий. Стройный. Ум в карих глазах. Узкий нос с благородной горбинкой. Утончённость манер. Деликатность. И ещё много-много различных достоинств.
Я видела, как по выходным племянник Гелены красиво бегал трусцой по затенённому грабами парку, что возвышался над школьным стадионом. Точно струной, он напрягал своё гибкое тело на турнике, вертя «солнце». Иногда долго беседовал с Иваном в бытность того учителем. Лицо Француза при этом озаряла дружеская улыбка. Им вдвоём было интересно. Завидев меня издалека у бывшей барской усадьбы, Володя всегда сдержанно приветствовал кивком головы и взмахом ладони.
Правду сказать, этот человек нравился мне больше всех остальных мужчин в нашем селе. А потом я узнала, что он, несмотря на свою молодость, работает самым главным инженером на консервном заводе, куда односельчане, поднявшись на холм у крайней усадьбы, доходили за полчаса. На той возвышенности частенько бывала и я, когда имела потребность побыстрее добраться до конечной остановки городка, чтобы потом пересесть в автобус номер четыре, подвозивший к центральному универмагу.
Не знаю, отчего, глядя на далекие коробочки зданий завода, так часто тогда вспоминала именно Володю? С радостью представляла, как он в белом халате обходит стерильно чистые цеха, где по конвейеру плывут стеклянные банки с компотами из яблок, груш, персиков или маленькие стаканчики с фруктовым пюре для детишек. В те моменты мне хотелось улыбнуться и поприветствовать Владимира, подобно ему, издалека. А ещё почему-то грезилось, как после работы Француз приходит в комнату своего общежития, читает свежие газеты, смотрит телевизор… Иногда на стоп-кадре видела рядом с ним и себя…
Узнав о добровольной отставке историка, завуч почему-то сразу же стала действовать. Только через много лет довелось её понять, как и других мамаш, которые желали пристроить своих сыновей мне в мужья. По-видимому, им казалось, что тихая, добрая, безропотная, как Нелли, молодуха даст возможность ею управлять. И родители будут довольны. И сыновья смогут из такой жены верёвки вить. Как же сильно все они ошибались!

*******

Милая сказка «Принцесса на горошине»! Тем чудным вечером в ней оказалась и я. Хорошо запомнилась крохотная уютная спаленка с широкой деревенской кроватью, где могла бы разместиться вся семья Гелены. На ней – слоёный торт из высоких матрасов. Какая пухлая перина, будто из дрожжевой выпечки, на самом его верху! Украшало этот деликатес воздушное безе подушек и подушечек…
На самый высокий ярус белоснежного великолепия хихикающая чародейка Васильевна, щекоча, подсадила будущую королевну, упираясь тёплой ладонью в моё мягкое седло...
– А безобидная, на первый взгляд, кисленькая пшёнка не так уж подобна квасу! – в полузабытье ещё успеваю про себя отметить я…
В ритме часов с кукушкой расплывается и раскачивается потолок… Погружаюсь в мягкость постели… Облака рюшей. Нос щекочет крошечный чёлн пёрышка, вырвавшегося из-под наволочки, конечно же, на счастье!
...Развеяв чары ночи, рассвет солнечным лучиком проник ко мне на подушку, запутался в ресницах. Они затрепетали, распахнулись… Сказка продолжается? Нет! Фея вновь превратилась в строгую командиршу – завуча Елену Васильевну…
Почему же? Почему Спящую Красавицу Принц так и не поцеловал? Не расколдовал… Не сделал счастливой! И пёрышко не помогло. Видно, открыл наследнику крошечной виллы в стиле прованс наш секрет Иван.
По словам хозяйки, Володя ушёл ещё вечером. Отправился в своё общежитие полевой дорогой, что вела и к железнодорожному вокзалу тоже… Исчез, как львовский шляхтич. Ушёл из моей жизни навсегда…
– Очень рассердился на тётку! – пожаловалась Гелена.
– Шлюха! – подумал Володя, может быть, и обо мне.
Да… Если бы робкий Француз сделал тогда мне навстречу шаг первым… Думаю, что всё сложилось бы наилучшим образом. Вовсе не из-за обещаний родительницы. Ну нравился мне он! Наши взгляды на жизнь во многом совпадали. Интуиция уже тогда подсказывала житейскую мудрость:
– Любят не идеальных, а тех, кто подходит.
Племянник Гелены как раз таковым и был, поэтому в недрах моей тайной канцелярии числился номером вторым после Орфея-Серёжи.
Володя нелепо погиб в середине девяностых от руки человеко-зверя, которому по доброте души своей одолжил солидную сумму денег. Их он честно заработал трудом работяги-челнока, что ездил за приобретениями в далёкий Китай. К тому времени и большую квартиру в Черкассах купил. Там хозяйничала тётя Лена. И микроавтобус у него имелся. И маленький магазинчик товаров для детей глаз радовал. Только вот почему-то мой Француз так и не женился. Кто знает тому причину? Умные мальчики часто совершают очень странные поступки.
Володя! Володя! Мне так жаль, что ты однажды не послушал свою приёмную мать…Возможно, единственный раз? Правда, ещё тогда в его глазах читала я музыку великой скорби, подобную органным молитвам Йоганна Себастьяна Баха. Возможно, сын немой Нелли уже предчувствовал трагедию своей недолговечности?
Где-то очень глубоко в моём сердце эта мелодия звучит и сегодня, оплакивая несостоявшееся. Судьба! Или не судьба?..



– Свято место пусто не бывает! – говорят и сегодня умные люди.
И это, действительно, так.
– Приляпкин! – некультурно окрестило моё «я» новенького, услышав фамилию Богдана Романовича.
Потом с подозрением о чём-то нехорошем испугалось, разглядывая его внешность: красивый, но уж очень какой-то прилизанный тип. И гордость моя вовсе пришла в изумление, когда взгляд молодого человека в строгом чёрном костюме с чёрным галстуком на белизне праздничной рубашки бесцеремонно меня... раздел. Отшвырнул изодранное в клочья летнее платье с широким воланом по низу. Разодрал лиф, что туго обтягивал прелести женской фигуры. Потом в траву «полетело» и всё остальное... При этом верхняя губа рта свежеиспеченного кавалера хищно приподнялась, обнажая жемчужины зубов.
Прочитав мысли сладострастия в жадных биноклях карих глаз, я с видимой смиренностью пригасила своё негодование. Расплата же за такой слишком смелый, но опрометчивый мужской пассаж начала торопливо созревать в недрах желания отомстить. Моё сознание представляло экзекуции — одну хитрее другой...
– Посажу-ка тебя, женский баловень, пятой точкой на уголья насмешек... Только держись! Попляшешь ты босыми ногами на осколках разбитого хрусталя моей гордости! – пообещало родное отражение, шипя дикой кошкой в зеркало женского туалета, где из-под крана я напилась воды, чтобы остудить свою ярость.
В течение первого рабочего дня «Богом данный» забросил в озеро нежных чувств не одну удочку на простоту мухи. Ещё через неделю — на крупного живца... Однако моя рыбка так и не клюнула.
Решив обаять соседку по дому серьёзными намерениями, объект составил иной план: с рвением отличника принялся поражать панну многочисленными своими талантами.
Так в комнате Ивана, где полированный стол некогда романтично украшался букетом милых ромашек в глиняной вазочке, начались грандиозные перемены.
– Посмотри, как я провёл воздуховод! – хвастался обольститель, раскладывая на полу общего коридора ватман со схемой. – Сам сочинил!
Там по бумаге зигзагами полз толстый питон, чтобы со временем улечься в кирпичной кладке.
Потом мачо с умыслом продемонстрировал свой обнажённый торс, ещё не успевший обрасти на груди пышными кудрями. Его незрелые руки взялись месить рыжее тесто глиняного раствора. Грохотали ведра... Дрожали доски... Со стен осыпалась дряхлая штукатурка...
В итоге небольшая плита без лежанки превратилась... Превратилась стараниями Приляпкина... Во что??? В огромнейшее ложе во всю стену с добротной постелью под стёганым двойным одеялом!
– Иди ко мне, Татьяна! Приляг! Опробуй! – тянул за руки совершенно ополоумевший полудурок, чтобы капризная барышня проинспектировала разогретое дровами сооружение.
Отшутилась и в этот раз, но мельком окинула взглядом знакомый интерьер.
На стол, в полировке которого, казалось, ещё сохранилось отражение белых лепестков июньских цветов, была наброшена грубая кухонная клеёнка в клетку. И романтика былого оказалась погребенной навсегда. На половицы, по которым мы с бывшим коллегой шлёпали босиком, улеглись домотканые коврики с проблесками лавсановой тесьмы. Всё это мужское приданое привезла мама нового хозяина жилища – сельская женщина приятного вида. Исполнилось ли ей четыре десятка со дня рождения? По-видимому, нет.
Вечером того же дня она накрыла стол для школьного начальства. И чего здесь только не было?!! Наверное, что осетрины...
Позвали и меня... Нет, не пригласили заранее, а кивком головы предложили приблизиться к сильным мира сего. А может быть, из чувства материнской жалости: пусть поест голодное существо. Каково оно жить на чужбине?
С опаской школьницы открыла дверь знакомую, но уже с английским замком. Забыв, что для новоявленного я тоже начальство, скромненько пристроилась у самого угла стола... Знаю, что нельзя! Это же угол!!! Конечно, мне ведомо: посему-поэтому и замуж в ближайшее время зась, но... Назло всем врагам!
«Бал был в полном разгаре...» – вспомнились слова из рассказа любимого писателя. А в реальности симпатичная родительница вступившего в должность молодого специалиста вовсю суетилась и не впервой наливала в гранёные стопки самогон. Хлопотунья всё подкладывала да подкладывала гостям еду на порционные тарелки, собирая с них в бумажную салфетку то обглоданные косточки от обжаренной курицы, то мелкую паутину останков фаршированного карпа.
– Ничего... Спокойненько... – придушила я своё самолюбие и ловко подцепила вилкой аппетитный куриный задок, а потом и большую голову рыбы: последние кусочки двух блюд. – И что они все понимают в колбасных обрезках?!
Комнату Богдана освещали не только лучи заходящего осеннего солнца, но и сияние завуча. Видно, она приняла солидную дозу спиртного ещё до того... Директор сначала недоверчиво испытывал меня пристальным взглядом, заряжённым, на всякий случай, свинцом. Одобрит ли комсомолка дегустацию «первака» образцовыми коммунистами? Со временем его идеал осмелел, включил свои осоловевшие фары и сосредоточился на закусках, поданных к горячему — свиных котлетах и голубцах в томатном соусе.
– Полина Карповна! За Вас! – радостно рявкнула заведующая учебной частью.
С благодарностью разглядывала я типично украинскую маму, её лицо с гусиными лапками мелких морщинок в уголках карих глаз, из которых потоком лились чувства любви и жалости. Полные руки притягивали теплом, что поднималось от натруженных ладоней. Так хотелось приложить их и к своей щеке…
Мне нравилось, как янтарные бусы искорками загорались на смуглой женской шее. Не в Крыму тот получен загар — под знойным солнцем чернозёмной Виннитчины.
Как хороши шаль с цветочной вязью да новый фартук с карманом для кухонной прихватки… Милая женщина! Берегиня рода людского.
– Ешь, Таня! Ешь! Наверное, давно ты не была в гостях у своей матери?
На десерт подавали налистники, купающиеся в домашнем сливочном масле, которое кусочками плавилось на румяных щеках блинов. Рядом — плошка, украшенная украинским орнаментом, где в густой сметане вертикально застыла столовая ложка...
Ещё довольно активная завуч, поднимая очередную «чарчину» и при этом толкая стол мощной грудью своею, всё более громко и возвышенно нахваливала нового учителя истории. Дескать, и бальные танцы с девчатами разучивает, и на баяне аккомпанирует, и почерком каллиграфическим владеет, и... Вот какое школе нежданно-негаданно счастье-то привалило! Мама же сына, очаровавшего дирекцию, довольно улыбалась...
– Не сравнить с предыдущим... – далее подливала масла в огонь Елена Васильевна. – Тот всё в футбол с детворой гонял, теннисом баловался да маты шахматистам ставил. Маты-ы-ы... Ишь ты какое слово! Ха!
Как-то неловко стало за Ивана Васильевича: ведь детей он любил, никогда ни одну девочку не обидел... А этот козёл всем юбки задрал бы сию минуту, ежели бы... Мои размышления прервал голос мамы восхваляемого.
– Танюша! Выходите замуж за моего Богдана! – ласково попросила она.
Красивое лицо кем-то очень избалованного дитяти Приляпкина застыло с немым вопросом в блестящих глазах... Моё же соло, пришибленное наивным материнским простодушием, затянуло паузу в несколько целых нот... Другие представители дирекции выпучили глаза, проталкивая каждый в своё горло комья творога и в то же время удивленно дожидаясь продолжения семейного водевиля...
А между тем Полина Карповна, подперев ладонями подбородок лица со следами усталости от бессонной ночи, продолжала развивать шикарный стратегический план «Семерых – одним ударом!»:
– Здесь гуцулы дома строят для колхозного начальства — я узнавала... И вам там квартиру дадут, если поженитесь: ты, Таня, ведь тоже в руководстве школы состоишь.
– Как же мне надоела эта ваша «баня»! – тоскливо воскликнула душа моя, но вслух не высказалась, поэтому присутствующие услышали другое:
– В Москве моя доля ещё учится! В Москве!
Врала бессовестно, вдохновенно, безмерно удивляясь, почему высшие силы позволили нести вот такую околесицу. Тогда я вовсе и не догадывалась, что Судьба моими устами озвучила в тот вечер правду чистейшей воды.
Школьное начальство поперхнулось очередной порцией сивухи.
– А как же Ивась Васильевич, такой да эдакий? Ну и девка! Не нужна ей дармовая квартира в селе с огородом в двадцать пять соток? Да ещё возле самого районного центра! В столицу свои лыжи навострила... – читалось в их временно отрезвевших от моей наглости взглядах.
Неужели ей поверили?.. А вот чужая мама уже опечалилась, предчувствуя иное развитие судьбы своего любимого, но не без мужских прибабахов сына...
Однако мысль той, что в муках родила и в муках, по-видимому, взрастила, глубоко засела в голове самого Приляпкина. И это имело для меня неприятные последствия, если не сказать точнее.

*******

На узкой дорожке к школе, где мы с Ивасём бежали, взявшись за руки, в первый день прошедшего лета уплетать жареную картошку, новичок стал явно грубо приставать. Обойти это место не представлялось возможным: не было другого пути к зданию школьного корпуса. На тропинке мы с ним всегда пересекались, отправляясь к первому уроку или возвращаясь из школы домой. Удивляло то, что великовозрастный оболтус смел... Смел толкнуть невзначай, со злорадством ущипнуть за руку, иногда к моей груди прикоснуться, будто споткнувшись о несуществующий камень. А то и юбку себе на палец накрутить в ложной задумчивости во время бессмысленной болтовни. Потом всё раздевал и раздевал своим красноречивым взглядом. Так гадливо...
Сначала я старалась увернуться от цепких рук его свинства. Шептала:
– Отстань по-хорошему!
Но однажды не выдержала и, попирая все каноны, заорала до нервного першения в горле:
– Вот по слащавой этой морде как врежу! Просто сейчас! Полетит твоя карьера к чёртовой бабушке!
У-га-да-ла-ла!!! Укротитель строптивой оглянулся на здание школы. Из многочисленных окон учебных кабинетов, коридоров, столовой смотрела она на них во все глаза... Потупил Бодя свой взор, нехорошо сощурился... С тех пор тропа любви стала тропой войны.
– Приходи ко мне на кружок проверить, как фигурный вальс разучиваем. С тобой в паре детям покажем, – смиренно опускал очи Богдан, расставляя силки на заместителя директора по воспитательной работе.
– Татьяна Васильевна! Украинские народные песни с десятым разучиваем. Говорят, что любите петь дуэтом. Надо помочь детям услышать их партии! Вместе с Вами покажем!
Разлюбила петь... Не желала видеть наглеца... После очередной психологической атаки, которая могла бы завершиться даже кровопролитием, чувство брезгливости разрасталось всё сильнее. Под ногтями пальцев, мысленно вцепившихся в упругость румяных подлых щёк, что разлагались гримасой ехидства, зарождалась необузданная ярость…
Новый мой сосед умел готовить и, к счастью, ужинать ко мне не приходил, как, бывало, Иван. Телевизор смотреть ему некогда. Самообразованием не занимался. Во время плановых политинформаций Пётр Иванович даже и не пытался проверить политический кругозор начинающего учителя истории, зная, что тот ни газет, ни журналов не выписывает. Наглость лезла из ушей доброго молодца, когда Елена Васильевна просила не трогать Богдана Романовича, потому что... Он отирался среди начальства, помогая оформлять то расписание уроков для школы, то кто знает, что ещё.
Музыку Моцарта Бодя не слушал, Чайковским не восхищался. Не рассматривал, затаив дыхание альбомы с репродукциями картин, как делал это Ивась, щедро даря их на различные праздничные даты и без повода. Не декламировал стихи Пушкина... Не иронизировал строками из Грибоедова... Какой-то немой скукой веяло от него постоянно: не того поля ягода, не того. Точно, что не учитель... Может, будущий директор школы? Однако пока красавец только что и слыл мастаком пьяно покуражиться на вечеринках коллег.

*******

Как-то приехал к нему бывший однокурсник. Хозяин с «энтузаизмом» готовился к встрече: заготавливал берёзовые дрова, носил из кочегарки уголь, топил плиту, жарил мясо, отоваривался в магазине.
– Стук! Грюк! Скрып–скрип! – радовались за моей дверью столетние половицы под тихое хихиканье и шёпот друзей-собутыльников. И вот настал исторический момент...
Поздний грохот в двери заставил соседку Романовича насторожиться. За окном — зимняя ночь. В доме — только их трое. Сначала она услышала пьяные просьбы с просительно-ласкательной интонацией:
– Иди к нам! У нас весело! Потанцуем...
Потом пошли угрозы:
– Сейчас взломаем двери... Всё равно покоришься! Вот мы тебя вдвоём оприходуем!
И тогда она заорала до хрипоты в голосе:
– Милицию вызову! Убью, паразиты! Ублюдки! Фашисты!
– Какая милиция? Ты окружена! Сдавайся! – ржали пьяные жеребцы.
– Разобью стекло! Выпрыгну из окна, сволочи! В тюрьму вас посадят! – задыхалась от ярости обречённая.
Насильники так расшатали створчатую дверь, что та готова была спрыгнуть с петель. И тогда я взяла топор... Он лежал под кроватью с тех пор, как в бывшем барском доме поселилась угроза для моих чести и гордости. Возможно, и для жизни.
С первых дней явления Боди Романыча почувствовала, что тот подсматривал в большую замочную скважину для бородатого ключа в высокой двери моей комнаты. Поэтому и вступила в пространство видимости круглой дыры. В ночной сорочке. Бледная. С искажённым ненавистью лицом. С топором в правой руке. Приняла для себя окончательное решение: сорвут дверь – стану жёстко обороняться. Что есть мочи...
Её увидели. Коридор онемел.
– Смертушку с косой узрели?
– Ты чего, дура! Замуж же беру! Сумасшедшая... Квартиру дадут...
Обезумевшая от страха и унижения воительница не услышала очередной глупости, потому что включила своё воображение.
Заскрипела сорванная половина двери. Заскрежетала... Захохотала... Упала с металлическим всхлипом и звякнула о пол цепочка для навесного замка. И две рожи с уродливо вывернутыми наизнанку губами протянули к ней свои лапы. Какие грязные когти...
Закусила губу и ахнула топором, опустив острие на мерзкое рыло с биноклем вместо глаз... Прямо по центру!
Горячий липкий фонтан поднялся над извивающимся червем мерзости несусветной и бордовой гуашью стал расползаться по гадкому существу, заливая вспученные зеницы...
...Высохшими ветвями трухлявого дерева скрючились ненавистные цепкие пальцы. Чудовище, отступив, рухнуло к моим ногам.
Опустошённость... Ясная мысль в голове о том, что решение принято верно. Враг повержен. И не только личный враг. В душе – свет справедливости...
Но кто это? Над холодным трупом склонилась скорбящая. Она гладит тёплой ладонью и целует горячими губами бескровное лицо с красивым профилем, синими тенями от длинных ресниц. Перебирает пальцами лацкан чёрного пиджака. Заботливо поправляет чёрный галстук на белизне праздничной рубашки...
В памяти всплыло лицо матери Боди: в глазах — любовь и жалость той, что в муках родила...
До утра из комнаты головорезов доносился двойной пьяный храп. Я сидела на своей кровати. В руках держала топор. Пальцы ни при каких усилиях не сжимались, чтобы отбросить в сторону орудие убийства. И трепал меня нервный озноб... Голова раскалывалась от боли. За что? Некому защитить... Не-ко-му...
– Ну прости меня! Выпил лишнее... Не хотел... Такое больше не повторится! Только не рассказывай начальству... – бессовестно ныл упырь следующим днем.
После того случая Богдан надолго перестал для меня существовать. Не видела. Не слышала. Не реагировала. Умер. Похоронила. Зарыла-закопала... Осиновый кол в сердце мёртвое воткнула. Эти проклятия придурку и прохрипела, перекрестив:
– Сгинь, сатана!
Романыч побледнел... И стал обходить мою юродивую десятой дорогой.
Однако слава о новом учителе истории всё ширилась и обрастала деталями.
– Застукали его без штанов с полусумасшедшей старухой в парке, что у школы... – обсуждали одни.
– Жениться парубку надобно... – прониклись жалостью другие.
– Старшеклассниц зажимает по углам? – возмущались третьи. – Куда дирекция смотрит?
– Всё это – водка! – не сомневались знающие.
Конечно, дошли такие слухи и до заведующего отделом народного образования района.
– А каким должен быть молодой хлопец? – раскатисто и довольно расхохотался тот. – Поставим директором школы – образумится.



Третий год моего существования при сельской школе ознаменовался потрясениями. Это были истории, воспоминания о которых требуют и сегодня преодоления смятения души, перепаханной какофонией звуков и художественных образов. Вот три из них.
Валерка Шевчук слыл ребёнком странным. Он походил на домовёнка в своем мешковатом, видно, с чужого плеча коричневом форменном костюмчике. Пятиклашка! Никак не припомню его с аккуратной стрижкой… На голове мальчонки волосы лохматились смешной шапкой, из-под которой озорно поблескивали агаты глаз с выражением счастья от трёхлетнего ребенка. Застиранная рубашка с короткими рукавами ни за что не хотела прятаться под старенький ремешок брюк, которые с напуском нависали над изрядно потрепанными кедами с вечно распущенными грязными шнурками. Почему-то у мужичонки с ноготок всегда отсутствовал пионерский галстук… Не мальчик, а кукушонок, выпавший из гнезда.
– Валерий! Что ты делаешь под партой? – часто спрашивала во время урока русского языка моя строгая учительница, которая только играла роль таковой.
Мальчишка на четвереньках выползал из своего укрытия, показывая ручку: мол, убежала. Какая проказница! Конечно, мне было абсолютно понятно, что Шевчуку скучно. Другие дети старались писать красиво, грамотно. Тетради же Валерки отличались невообразимыми каракулями вперемешку со знаками вопроса красной учительской правки.
– Валера! Ты забыл, что мы пишем диктант? Не отставай!
Художества шалуна в тетради для контрольных работ назвать диктантом невозможно. К концу ответственного задания он вновь оказывался под партой, потому что подчеркивать подлежащие и сказуемые категорически отказывался.
– Шевчук! Останься после уроков! Напишем контрольную работу!
Напрасно в ожидании томилось моё учительское величие: ребёнка нет как нет… Однако на меня он не злился, когда злилась на него я. Учительница моя, конечно же, сердилась понарошку. В реальности ей хотелось однажды просто посадить домовёнка к себе на колени, заглянуть в чёрные очи, провести рукой по вечно взъерошенным тёмным волосам и по-матерински прижать к своей груди. Ворковать с ним, тихо похихикать о секретах и, может быть, спеть песенку. Вместе прошуршать фольгой, разламывая пополам плитку шоколада…
Шестнадцать милейших пионеров пятого класса во все глаза смотрели, слушали, впитывали знания, росли, мечтали… О чём грезил кукушонок? Сложно догадаться. Иногда мальчик подходил ко мне. Осторожно брал за руку своими плохо вымытыми пальцами крупной ладошки. Заглядывал в глаза: мол, не сердись. Словесных выражений от него не дождёшься… Часто во время перемен непоседа носился вместе с другими шмелями и гортанно выражал такие приливы счастья, что я им любовалась.
Как аттестовать странного ученика? Что делать? Уж и детские книжки с яркими картинками ему на парту клала:
– Списывай! Буквы большие. Тексты понятные!
И шоколадной конфетой на перемене угощала. В ответ – кивок головы, поток солнечных лучей из глаз. Ещё какой-то дикий танец… И улетал мой жук, неразборчиво гудя на своем иностранном языке.
– Какую оценку поставить Шевчуку за четверть? – спросила завуча Гелену.
Та пожала плечами…
Среди положительных баллов за первое полугодие на странице классного журнала с огромной цифрой пять на обложке только у одного воспитанника красовалась «двойка». Конечно же, меня замучила совесть. Несомненно, мне было жаль такого милого ребёнка. Может, будущий Эйнштейн? Или сказочник, который подарит читателю свой необычный мир? Что же делать? Что? Усыновить при живой матери?
…После долгих зимних каникул впервые открыла дверь в свой кабинет. По расписанию – урок у самых моих младших. Красивые дети кивком головы приветствуют учителя. Но что это? На третьей парте у того окна, через которое так радостно всматривался в прекрасный мир Валерка Шевчук, лежит цветок мёртвой пластмассовой ромашки…
– Нет Шевчука… – тихо доложил дежурный. – И никогда не будет…
– Что случилось? – бегу к директору, оставляя печальных детей одних, даже не предполагая, что они смогли бы обо всём рассказать и сами.
– Это я виновата! Поставила Шевчуку «двойку» в табель… Из-за меня мальчик пострадал. Как теперь жить? – горло перехватил спазм так, что больше не смогла вымолвить ни слова…
Круглые глаза шефа удивлены таким странным порывом:
– При чем здесь Вы? Погиб по неосторожности…
– Зайди после уроков! – строго и многозначительно посмотрела на мою учительскую зелень Гелена. – Расскажу!

*******

Крошечная, похожая на лилипутку, Мария всегда слыла странной и нелюдимой. Её воспитывала бабушка – старушка, скрюченная болезнями. А в свои пятнадцать Маня осталась совсем одна в убогой хате под соломенной крышей. Одна… Ни близких родственников. Ни подруг… С тех пор тихо мыла полы в сельской библиотеке, потом – кинозале и холле клуба. К вечеру управлялась на клумбах и сгребала жёлтый лист в парке рядом. С того и жила. А дома? Ни курицы, ни собаки… Что охранять? Кривую мазанку? Повалившийся плетень?
Она всегда молчала. О её бедах никто не ведал, кроме ближайшей соседки, что со своего высокого крыльца заботливо присматривалась: открыла ли утром двери Мария. Не случилось ли чего… Начальница в домашние дела Маруси тоже не вникала. Её главная роль состояла в том, чтобы вовремя начислить подчинённой кровные сорок рубликов. И на том спасибо! И никто в селе даже не догадывался, что всё же у Маруси была и радость, и защита – старая бабушкина икона.
– Пресвятая Богородица! – вот уже почти двадцать лет каждое утро обращалась к ней тёзка. – Заступница! Сохрани и помилуй! Дай на старости мне утешение в любви к дитяти родному!
Поговаривали, что Марию изнасиловал пьяница, опустившийся и нигде не работающий странник. Его хилая тень иногда брела с удочкой к местным озёрам со стороны райцентра. Так ли это случилось? Возможно, как-то по-другому? Только однажды в тишине библиотеки Маня сказала своей благодетельнице:
– Ухожу, как все бабы уходят… В декрет! Вымолила себе дитя!
– Вот такая история рождения Валерки Шевчука… – вела свой рассказ завуч дальше.
Соседи сложились: кто пелёнки, кто ползунки и другие костюмчики от выросших своих детишек да внучат. Встретили Марию с сыном на подворье родной хаты, как и подобает в таком случае.
– Что это? Кто же всё это сделал? – слезами благодарности налились глаза Маши, когда она с голубым свертком приблизилась к калитке.
На неё весело смотрела хата: белёхонькая, покрытая оцинкованным железом. Рамы окошек и входная дверь синели, как и крыша, свежей краской. Плетень укреплён металлическими столбиками. Сарайчик тоже подлатали.
– Дальше уж сама старайся! – расплылась в улыбке мать Лины Петровны, тогда ещё председатель колхоза. – Первое время поможем огород вспахать, молоко для ребёнка будешь бесплатно получать. Расти защитника Родины!
С тех пор Маня очень изменилась. Её маленькие руки неустанно трудились. Да и Валерка с малых лет помогал матери, как умел. В семь с половиной пошёл в первый класс.
– Мальчика нужно обучать в другой школе, – сказал однажды Марии директор. – У него задержка психического развития.
– Нет! Нет. – заплакала та. – Не отдам! В чужое село? Чужим людям?
– Что же учителя скажут в средних классах? Да и дети начнут со временем обижать… Хорошо подумайте!
До этих ли проблем было Маше, которая к тому времени уже разменяла шестой десяток? И силы не те… И на пенсию скоро… Болеть стала чаще.
– Сыночек! Сыночек! – плакала она у иконы Заступницы. – Расти побыстрее! Стань пригожим да сильным. Построишь новую хату с большим окошком и балкончиком под крышей, как у других.
Перед Новым годом в доме Марии завалилась груба. Они с Валеркой ждали мастера.
– Смотри, сынок, как печник управляется! Профессия-то хорошая какая! Теперь уж редкая, потому и денежная…
Валерка усердно помогал укладывать кирпичи. Мария наливала стопку-другую мастеру. На закуску – яичница от хохлушек, что кудахтали в сарайчике. Тут же носился щенок неизвестной породы с гордым именем Полкан. Теперь у неё все, как у людей! А новая лежанка получилась удобной и добротной…
Только Всевышнему известно, как и что произошло. Утром ни Валерка, ни Маша из хаты, как обычно, не вышли. Громко скулил в будке оголодавший пёс…
Они лежали за ситцевой занавеской еще тёплой грубы с лицами воскового цвета.
– Угорели! – ахнула соседка.
Валерка в себя так и не пришёл, а Мария умерла в больнице следующей ночью, узнав, что сына больше нет.
– И куда смотрела Богородица? Почему не подсказала? – задумчиво спросила у себя Гелена. – Видно, детей, Таня, вымаливать никак нельзя… Кто-то там, на самом верху, лучше знает, что нам до поры-до времени ведать не положено.
И думала в те минуты она, конечно, о себе, о своей судьбе и доле приёмного сына Володи. Да и мне этот урок запомнился на всю оставшуюся жизнь…
Милый колокольчик Валерка! Почему-то с теплотой в сердце до сих пор воспринимаю образ этого мальчика. Он продолжает жить в памяти музыкой ритмичной и весёлой, как и звоночек Пашки Рудика, да и всех моих любимчиков из того прекрасного времени…

*******

Той же весной на меня нежданно-негаданно свалилась и ещё одна беда.
– Зайдите в мой кабинет! – перед первым уроком приказал директор.
Конечно же, я поёжилась: неприятный тип. А через пять минут исполнилось моё предчувствие, сулящее большие неприятности. Мужчина, которого от других представителей сильного пола отличала странная гримаса на лице, вылил на меня ещё и ушат помоев:
– Ты! Чужачка! – орал он. – Не смей подходить к моей девочке! Уничтожу!
Минут десять своими сухими устами барон Трёч изрыгал гадости в адрес ни в чем не повинного Ангела. К счастью, моя флегматичность этот поток не проглотила, потому что от неожиданности все десять минут находилась в состоянии оглушения.
Я опешила… Откуда ноги растут у этого безумия? Дело в том, что третьеклассницу Ларису, родную дочь директора, моя осторожность с первого дня пребывания в сельском храме наук обходила десятой дорогой. Татьяну Васильевну как-то сразу предупредили, чтобы она ни под каким предлогом не связывалась со вздорным созданием, в котором спесь просто зашкаливала. Ох, и намучилась с её характером та, что обязана восприниматься богиней в воспоминаниях о первой учительнице! Меня же всегда утешало спасающее обстоятельство: в пятом классе мы с Ларой не встретимся. Сельская практика к тому времени уж завершится. И я уеду. Логично. Мудро себя обезопасила… Но что же на поверку вышло? По какой такой причине приходилось теперь выслушивать столько гадостей в свой адрес? Прямо передо мной возвышался монстр, готовый в ближайшие мгновения растерзать ту, что и не догадывалась об истинных мотивах приступа его бешенства…
До сих пор не могу себе объяснить… Почему я тогда приняла решение выдернуть из-под ног агрессора дорожку школьного половика? Ту, часть которой три года назад отрезали и для моей комнаты… Бордового цвета в синюю полоску… Уж и картинку представила, как сухая оглобля, будто подрубленная, рухнет на пол, задрав ноги кверху. Откуда-то пришла уверенность в правильности выбора именно такого поступка… Подсмотрела ли в фильме «Джентльмены удачи»? Сиюминутно созрев для действий, решительно взяла себя в руки, чтобы исполнить задуманное, как…
Отчаянный стук в двери директорского кабинета спас жалкое петушиное создание от трагедии падения. Это мои семиклассники изо всех своих сил колотили в белое полотно, блестевшее глянцевой краской. Милые ребята! Они никогда не подводили! Ощипанному орлу пришлось подчиниться сложившимся обстоятельствам. Он провернул ключ в замочной скважине. Дверь с треском распахнулась. На пороге стояли взволнованные дети – все пятнадцать любимчиков, к которым до этого я шла на урок. Из-за их спин выглядывали вытянувшиеся лица Гелены и других коллег…
– Что случилось? Почему так кричал? Не обидел ли? Было рукоприкладство? – обступили героиню спасатели, когда руководитель пулей вылетел из собственного бункера.
– Напрасно он так! – в наступившей тишине прозвучал хорошо поставленный голос Галины Кирилловны, которая когда-то учила меня танцевать «Карапет с выходом». – Ох, и напрасно! Доигрался! Найдём на него управу!
Через пару дней пострадавшей дали прочитать черновик письма в «Учительскую газету». Моя история с директором на фоне других катавасий выглядела скромным недоразумением. «Князёк» вытворял с подчиненными такое, что не приснится и в страшных снах. Строчил на них кляузы. В отместку приписывал прогулы, чтобы вычислить из скромной зарплаты заработанное. Уроки некоторых коллег так уничтожающе анализировал, что в пору тех навсегда убрать из школы. А приказы? Они настаивали поверить в то, что в школе хорошо работает только наш шеф. Смешно сказать, но в те времена он появлялся на восьмичасовой службе с утра и до двенадцати дня. Не сложно подсчитать его реальное рабочее время. Половина нормы… И всё! Однажды мне пришлось долго искать зарвавшегося начальника, чтобы тот подписал какие-то документы. Нашла… В рваных спортивных штанах он вылез из скважины будущего колодца на своём подворье. Шёл пятый урок по расписанию… Вот это работник!
В письме от коллектива насчитывалось страниц десять.
– Перепиши своей рукой! – попросили меня коллеги. – Всё равно уедешь, а нам оставаться…
Их просьбу я выполнила. И вот в тёплый день апреля приехала журналистка… Началась долгая история, которая сопровождалась непониманием. Статья в газете получилась не совсем правдивой. Как-то в пол-уха выслушала яркая красавица из Киева информацию о бедах сельских учителей. К тому времени уже всплыли истоки поведения «князька» в нашей с ним комедии. Оказалось, Лара, которую, по настоянию отца, третий класс избрал пионерским лидером, украдкой подворовывала. И сама, и вместе со своими звеньевыми перекладывала заржавевшие отходы из «кучек» других классов в свою, чтобы выиграть соревнование и получить главный приз в весеннем марафоне по сбору металлолома – поездку в дендропарк. За это безобразие и получила замечание от старшей пионервожатой, у которой было такое же отчество, как и у меня, – Васильевна.
– Я не посмотрю, что ты дочь директора, на всю школу опозорю за вранье и воровство! – справедливо заявила в гневе девчонка восемнадцати лет. – А дети своим родителям расскажут! Будет всё село знать!
Вот откуда появились странные домыслы у данной истории… По подобной схеме часто и рождаются сплетни! Правда, сегодня уже старый сюжет меня обескураживает совсем иным. Повзрослевший мой семиклассник в Интернете как-то прокомментировал этот факт удивившими меня откровениями самого главного героя – бывшего директора:
– Хотел отомстить гордячке за то, что не обращала на меня никакого внимания. Как на мужчину! Не дружила с моей семьей… А ведь к другим не брезговала ходить в гости! Я очень обиделся, что Татьяна не подарила моей Ларисе, как Леське, немецкую куклу… И белого мишку тоже… Плакала тогда моя девочка. Страдала…
Надо же? Не сложно представить, какими могли быть те слёзы от Лары… И что теперь сказать? Разве меня в дом шефа приглашали? Вопросов можно задать ещё множество… Доведу только до сведения, что его место в директорском кабинете занял… Кто бы вы думали? Нет, не угадали! К сожалению, не Пётр Иванович, а Богдан Романович! Да. Тот самый историк, на которого я как-то подняла топор, чтобы защитить свои честь и достоинство. Вот вам и всё сэ ля ви! Ох, и не догадывалось тогда районное начальство, как рисковало своими должностями из-за такого опрометчивого приказа! Хорошо, что будущая мутная история меня уже не коснулась…

*******

Почему-то тот далёкий год запомнился ещё и мрачными красками. В душе померкло солнце… Мой мир погрузился в туманную сырость морок ноября-марта. Времен года унылых. Пустынных. Скучных. Я всё чаще слушала музыку Вивальди о зимне-осеннем ненастье…
Лесное озеро. Хмурое. Ему неуютно под серым туманом холодных дождей. Дно водоема выстлано прелой листвой. Колдовской настой даже в редких солнечных лучах такой густой и тягучий… Дегтеобразный? Приворотный?
Чёрное зеркало плотным кольцом обступают ели с многоярусными лапами нахмуренных бровей. Тёмный мох контрастирует с белыми горошинами смертоносных мухоморов на их оранжевых шляпках. Что-то зловещее чудится в подобных картинах. И в то же время – чарующее… Убаюкивающее вечным сном, навеянным нечистой силой сказок-видений…
Именно в таких минорных аккордах басового ключа воспринимала я тогда ещё одного своего поклонника. Володя Второй – песня тихого омута с чертями. Да. Тот самый зоотехник с птицефабрики, что прошлой весной взялся лечить розового пеликана, заболевшего на пути к родному озеру. Вылечил, но осенью птица исчезла, оставив на пороге старого родительского дома большое розовое перо.
– Может, красавец со своими улетел в тёплые края? – предположила я.
– Скорее всего, его утащили хищные твари, когда я находился на работе… – мрачно заявил он, пряча свой взгляд под густыми бровями.
Это был старинный друг художника Толика, с которым тот приходил забирать домой Тонечку после уроков и долгой учительской проверки тетрадей. На велосипеде ездить ей уже не полагалось… Иногда ради скуки мы вчетвером устраивали редкие застолья. Тогда пахло цыплятами табака, которые с успехом готовила Тоня. Я сервировала стол. Анатолий колол дрова и носил воду. Владимир же восседал в гордом одиночестве: ведь тушками отбракованной птицы уже внёс свой вклад кавалера в предстоящую вечеринку. На его совести также был ликёр – лимонный или вишнёвый.
– Володя! Нарежь, пожалуйста, хлеба… – ласково попросила я однажды, чтобы развлечь беседой заскучавшего в чужом доме парубка.
Он очень удивился моей просьбе. В омутах тёмных глаз прочитала возмущение, бьющее яркими фарами:
– Вот ещё! Это женская работа!
– Обычно только мужчине удаётся сделать красивую нарезку хлебного батона… – возражаю я. – И мой отец считает, что так должен поступать глава семьи.
От моих слов Володю передёрнуло. Я тихо удивилась. И всё же он взял нож. Свежий хлеб не всегда режется без проблем. Иногда крошится, обрывается мякотью. А его надо подать аккуратными ломтями… Задачка не из простых!
– Процесс пошёл! – довольно отметила про себя хозяйка, глядя на молодого человека с одобрением.
Вдруг Володя швырнул на стол орудие труда: у него ничего не получалось. Всклокоченный сыч уже с осуждением глядел на моё ничтожество.
– Что? Добилась своего? Не вышло у меня… Ах, да ты ещё и насмехаешься? – прочитала в его пролившейся злости.
– Да не смеюсь я, а доброжелательно подбадриваю улыбкой. Зачем по пустякам так убиваться? – по-матерински жалею взглядом.
– Ты считаешь меня недотёпой? Неумёхой? Не ценишь того, что я уже сделал, принеся птицу? – всё яростнее спорили его глаза, наполненные вселенской обидой. – За что так со мною? За что?
Вот такая играла музыка… Со скрытым страданием, страстью и приступами непонятного мне гнева.
Как-то Анатолий, беседуя со мной наедине, поведал, что Володя рос и воспитывался в школе-интернате, так как очутился в восемь лет под опекой деда – человека пьющего и скандального. От него-то и осталась хатка на улице, где теперь находился и дом семьи старшего друга, приобретённый родителями для молодых.
– Будь с ним поласковей! – попросил муж Тонечки. – Детство, проведенное в сиротинце, наложило своеобразный отпечаток на линию поведения Володи, на его непростой характер. Парень частенько беспричинно обижается. Так иногда кажется нам, а ведь причина-то есть – трудное детство. В интернате действовал закон сильного: и били его старшие ученики, и котлеты с пирожками отнимали. Запрещали оценки хорошие получать, заставляя дурачком прикинуться, чтобы среди своих не выделялся. А он назло всем врагам наращивал мускулатуру, тренируясь защищать себя. Хорошо учился. Техникум окончил с «красным» дипломом. Работы не боится: хочет дом деда до ума довести, чтобы дети в нём нужды не знали. Вот такой он, мой Володька! Я его очень уважаю!
Торнадо лучшего друга мужа любимой подруги постепенно затягивало, засасывало, кружило в водовороте моё затянувшееся отчаяние. А что если и я туда же – в омут с головой? Так было с девчатами из нашего двора. Так случилось со многими сокурсницами, что перед выпуском скоропалительно выходили замуж за мало знакомых курсантов, которые отбывали боевую практику на полигонах неподалёку. Так произошло и с самой Тонечкой… Может, женская доля такая? Выйти побыстрее замуж? А там уж как вывезет? Конечно, меня очаровывала перспектива жить в сказочном тереме, как деревенский дворец Толика или крошечные хоромы Гелены, в которых у каждого обитателя имелся свой уютный уголок в три на три метра. Ласкала душу большая веранда с террасой, подобная той, что красовалась в поместье Лины Петровны. «Садок вишневий коло хати»? Спрятаться бы… Забыться… Тарасиков нарожать… Летом хворостиной гонять гусей к затенённому вербами пруду, поросшему кувшинками и ряской. Но будет ли тогда время играть и рисовать? Вышивать и вязать? Стать хорошим учителем?
– Таня! А ведь пеликана Володька продал довольно дорого… – как-то шепнула мне Тонечка. – И о невесте богатой он мечтает, поэтому и ухватился за тебя. Думает, что родители все свои сбережения отдадут, чтобы дочери было хорошо. А он отберёт их у тебя и вложит в стройку, чтобы кому-то что-то доказать. Должны и обязаны ему, видите ли, те, у кого детство было счастливым. Не нравится мне Володька, но пока молчу…
В тот памятный день, когда мне в последний раз довелось побывать в гостях у друзей, наш долгий диалог с Володей продолжился:
– Повезет же твоей жене, потому что всегда муж при продуктах. И мясо принесёт на куриное жаркое, и на суп крылышек да печени достанет! – продолжила я ранее начатый подругой разговор.
Володю будто ошпарили кипятком.
– Моя жена сама вырастит курей, гусей да поросят, чтобы накормить своих собственных детей! – взбесился омут с чертями, не зная, как приостановить мои сборы домой с отправкой по почте посылочных ящиков с книгами, которые усердно забивал и относил Богдан Романович, наследный историк, действующий учитель и будущий директор школы.
Об этом меня долго и дотошно расспрашивала зачем-то Тоня… Глаза крепкого взрослого мужика наполнились тогда слезами ярости. Натруженные руки нервно заходили ходуном. Он вскочил, опрокинув стул. Сделал вид, что забыл о чём-то важном рассказать Анатолию, который из погреба выносил банку берёзового сока… Перескочив через грядки, зацепился за колышек. Чертыхнулся…
– Танюха! Не твой вариант! – снова шепнула мне Тонечка. – Хлопец очень ревнивый! Будешь ещё и бита… Он уже сейчас тебя ломает. Дожидается, чтобы ты сама ему сделала предложение жить с ним вместе. Это ловушка. Потом станет тебе диктовать свои условия:
– Бачили очі, що руки брали?
– Не такой уж он и простой! Не поддавайся! - советовала Тоня.
Кто знает, что могло бы натворить моё одинокое отчаяние, если бы… Однако что-то пошло не по плану Владимира Второго. По-видимому, туда не вписалось моё упрямое самоуважение. Первой сделать шаг навстречу мужским желаниям? В те далекие времена это было невозможно – ниже моего человеческого достоинства.
Через много лет, вспоминая эту странную историю, размышляю и о другом… О чём-то догадываясь, Тонечка, конечно, защищала и свой покой. Спасибо ей!

Предыдущая    Следующая