Киевская первомайская демонстрация. Слухи о радиации. Выдача пособий эвакуированным. Тоска по оставленной Припяти. Евгений Орёл.
Гл.8. Полтава. Пасха
(См. Гл.1-3)
Три дня в Полтаве – сплошь вопросы-ответы. Родители, сестра, бабушка – само собой. Но и соседи приходят, расспрашивают, как да что. (В те времена, в отличие от нынешних, соседи друг друга знали, в смысле – не только здоровались.) Во дворе или в городе встреча со знакомыми превращается в очередную «пресс-конференцию». Людям не терпится узнать из первых рук. И хотя мои «руки» далеко не первые, но во всей округе не оказалось никого ближе к тем трагическим событиям, чем я.
Полтавчане беспокоились о последствиях аварии даже больше, чем жители столицы. Вроде как странно, поскольку от Киева до атомной примерно сто двадцать кэмэ, а от Полтавы – более четырёхсот. Затем, когда пошли звонки от родственников со всей Украины, я вывел закономерность, подтвердившуюся не раз и не только у меня: чем дальше от места аварии, тем больше паники. Почему – не знаю.
А вот и сюрприз! Звонок с Северного Кавказа от Лены. Года за полтора до тех событий мы с ней пережили очень интенсивный роман с нечастыми, но незабываемыми свиданиями, бесконечными телефонными звонками, чуть ли не шекспировскими страстями, однако, увы, с неожиданным и до сих пор кажущимся непонятным расставанием. Лена радовалась, что я вообще жив. Затем к разговору подключилась её мама. Обеих не покидала уверенность, что меня спасло чудо. Признаться, был очень тронут... Вот так Чернобыль всколыхнул мир, что, казалось бы, навсегда разорванные связи вдруг реанимируются, пусть даже на короткое время и только в дистанционном режиме.
***
Парад и демонстрация 1-го Мая – в то время обязательное мероприятие. Впрочем, кто не хотел идти, тот не шёл. И никакие увещевания и даже угрозы со стороны партийного руководства, а для молодёжи – комсомольского – ничего не меняли. Одно из первомайских развлечений в те времена – смотрение парада по телевизору. В обычных провинциальных городах телеканалов было аж... один-два, ну а в столичных их количество порой переваливало за три-четыре. Полтава – град не стольный, потому здесь перво-наперво телевиделся московский парад на Красной Площади. На трибуне Мавзолея – высшая советская и партийная геронтократия. Посредине – относительно молодой Горби. Перед руководителями государства и партии организованно проходят колонны трудящихся, учащихся и прочих граждан. С обязательными улыбками и криками «ура-а-а-а!» после каждого «Да здравствует... (великий советский народ, ленинская партия и т.п.)», звучащего из очень-громко-говорителей. Затем показывают «те же яйца, только в профиль» по столицам союзных республик. Начинают, как правило, с Киева. Мавзолея здесь нет, слава богу, но на главной площади [1] трибуна выстроена. Сценарий похож на московский, только вместо «Да здравствует...» звучит родное «Хай живе...». А «ура-а-а-а!» – так оно и в Украине «ура-а-а-а!».
Когда показывали киевскую демонстрацию, на душе стало муторно, словно что-то заскребло изнутри. Оказалось, не зря. Ветер-то в те дни дул со стороны Припяти, так что недостатка в радиоактивной пыли не наблюдалось, судя – как мне рассказывали – по першению в горле и другим неприятным ощущениям. Почему власти приняли решение всё же провести этот пресловутый парад? Что мешало его отменить? Почему людей не информировали хотя бы о необходимых мерах безопасности? Пусть бы ответили те, в чьих руках находилось здоровье жителей столицы, да и не только её.
Утром 4-го мая, в воскресенье, мне обратно в Киев. Мама до последнего момента надеялась уговорить меня остаться. Или, по крайней мере, поехать, уволиться и – в Полтаву. Я обещал подумать, чтобы не лишать маму спокойствия хоть на какое-то время. Но решение принято, и ни о каком увольнении речь не шла. Такой шаг я счёл бы для себя чем-то сродни предательству. Вот написал и подумал: а не сочтёт ли читатель этот пассаж чересчур пафосным? Однако оставлю, как есть. Ведь я действительно был уверен, что уйти не имею морального права.
***
Тогда, в поезде, я не знал, что уже два дня как эвакуировали Чернобыль, а также несколько сёл Чернобыльского района.
***
Как мы с Таней и договорились, по возвращении в Киев мой первый звонок – ей и только ей. Неожиданно Таня пригласила меня домой. Так я впервые оказался у неё в квартире. Притом с поезда – на праздник, со столом и гостями. Чуть не забыл добавить, что на то воскресенье выпали все Пасхи, какие только существуют: православная, католическая, еврейская – больше не знаю.
Среди гостей в основном Танины школьные подруги. Некоторые с мужьями. Меня представили милому обществу, и я довольно скоро почувствовал себя «своим». Познакомился и с Таниными родителями и младшей сестрой. Обращало на себя внимание, что в квартире – сказочная чистота, какой не бывает даже после генеральной уборки. Чуть позже понял, почему.
В застольные разговоры я не лез. Ведь когда вспоминают не твою школу, то говорить особенно нечего. Однако вскоре выплыла более актуальная тема – об аварии на ЧАЭС. Рассказывали, кто что знал или слышал. Упомянули между прочим и о влажной уборке как средстве от радиоактивной пыли. «Вот почему так чисто!» Кто-то предложил сменить тему, чему все охотно последовали. Однако время от времени к ней нет-нет – да и возвращались. Смеялись, мол, никак не можем переключиться на что-нибудь поприятней. И народ ведь собрался интересный, есть о чём порассуждать, однако актуальность берёт своё.
***
В те дни многие киевляне считали дурным тоном говорить об аварии, о радиации, но сами же эту неписаную норму благополучно игнорировали. Да и не мудрено. Попробуй-ка во время войны не сказать ни слова о войне. И я не оговорился. Среди припятчан, как я впоследствии заметил, чаще употреблялся оборот «до/после войны» вместо «до/после аварии».
***
Вскоре перешли в другую комнату, где стояло чёрное пианино. Среди нас нашлось кому играть и петь, и «тема дня» наконец-то потерпела поражение. Аккомпаниаторы сменяли друг друга, романсы чередовались как с попсой, так и с шансонами бывшей киевлянки Любы Успенской, завоевавшей эстрадные подмостки эмигрантского Нью-Йорка. Остаток праздника прошёл под живую музыку и с живыми танцами.
Когда гости расходились, Таня подала мне знак остаться. В тот вечер я окончательно понял, что, куда бы я ни попал согласно пока ещё не известному сценарию, меня будут ждать. Значит, есть, к кому возвращаться.
***
Утром, 5-го, я снова в облфинуправлении. Благо, на этот раз не один: появилась и Людмила Александровна. Измученная, бледная, даже похудевшая, что выдавала её слегка осевшая любимая кофточка. Встретились в кабинете начальника облфинуправления Петра Григорьевича Лисовского. Кроме заведующей, меня и Лисовского, подошли, кажется, два зама последнего и какие-то начальники отделов. Тут-то я и узнал, что городские административные структуры отныне будут работать в посёлке Полесское – районном центре Киевской области в двадцати пяти километрах на запад от Припяти. Естественно, в условиях эвакуации наши обязанности несколько изменились. Точнее, дополнились. В частности, финотделу поручили организацию выплаты припятчанам пособий по эвакуации, другие вопросы – по мере их появления. На работу выходить уже на следующий день. Добираться до Полесского – окольным путём, уже к тому времени наработанным: электричкой до станции Тетерев (в сторону Житомира), а дальше – автобусом.
Затем Людмилу Александровну спросили, почему она так поздно приехала и долго не давала о себе знать. Аргумент «отвозила детей» начальство не устроил.
– Вы прежде всего – заведующая горфинотделом, а потом уже – мать! – Лисовский жестко и безжалостно вычитывал Людмилу, упомянув между прочим, что Орёл (я, то есть) объявился сразу же после эвакуации (хотя – по правде – на день позже, чем следовало).
Но когда Пётр Григорьевич заявил:
– Ваш заместитель оказался на голову выше вас! –
...впервые в жизни комплимент от руководства вызвал во мне жуткую неловкость. Во-первых, в силу его незаслуженности, во-вторых, Людмила Александровна – мать троих сыновей, мал мала меньше. Муж её работал на атомной, что после аварии означало – «спасал наши жизни». А ей надлежало отвезти детей в безопасное место, под чей-то присмотр, а затем уже вернуться на работу. Что она, собственно, и сделала. Окажись я на её месте, думаю, поступил бы так же. Одного не могу понять: почему я тогда смолчал, не заступился? Ведь не из пугливых! И на похвалу не польстился. Никогда начальству в зубы не смотрел, всё чего-то «выступал», за что и доставалось под загривок. Снова выступал, и снова – под загривок. А тут... Что ж, оставим это на моей совести. Хотя стыдно и обидно до сих пор.
***
На следующий день, пятого мая, для нас начались будни в условиях эвакуации. Все административные структуры Припяти рассовались вдоль третьего этажа Полесского райисполкома. Полещукам (так называют жителей Полесья и, в частности, посёлка Полесское) пришлось потесниться, ужаться, чтобы дать нам возможность занять хотя бы минимальное пространство для себя и для посетителей. Наплыв последних оказался настолько велик, что очереди тянулись на улицу, так что и конца не видно. Ведь, узнав местонахождение горисполкома, припятчане валом повалили в Полесское – каждый со своими, но во многом сходными, вопросами. Кто-то оставил в Припяти документы, поскольку в ночь аварии находился за пределами города. У кого-то кончались деньги. Кому-то некуда ехать и негде жить. Но практически всех интересовало главное: «Когда домой?» Последний вопрос – самый трудный, поскольку на тот момент никаких решений по нему ещё не было, да и быть не могло. Потому любой ответ грозил оказаться неверным.
Людей принимали председатель горисполкома Владимир Павлович Волошко и секретарь горисполкома Мария Григорьевна Боярчук. На отдельные вопросы отвечала и Людмила Александровна. Не скучалось и другим сотрудникам. Мне же выпали вспомогательные функции: кому-то позвонить, что-то выяснить, кого-то поселить в общежитие, составить списки и тому подобное.
Работали на износ, до глубокой ночи. Количество посетителей росло по экспоненте. Многие приезжали с вахты на атомной, принося на одежде частички пыли с так называемыми радионуклидами. Ни стиркой, ни одёжной щёткой до конца от них не избавиться. Поэтому влажную уборку в помещениях делали намного чаще обычного, и в воздухе постоянно висел дух половой тряпки. Что поделаешь? Уж лучше тряпка, чем лучевая болезнь.
Через пару дней началась выплата разовых пособий по эвакуации. Двести рублей на человека независимо от возраста.
***
Что означали в то время двести советских рублей? Приведу несколько цифр по памяти. Буханка хлеба – 20–25 копеек, кило колбасы варёной – 2–3 рубля, банка рыбных консервов – 30–60 коп., сапоги женские советские – 30–50 руб., сапоги женские импортные – 80–100 руб. Зарплата инженера – 110–150 руб., зарплата бухгалтера – 120–140 руб. Думаю, картина примерно ясна.
***
Для выплаты пособий были подняты списки жильцов по улицам и домам, организованы специальные группы, состоящие из кассиров, бухгалтеров, представителей горисполкома или горфинотдела. Кроме того, для доставки и сопровождения мешков с купюрами выделялись вооружённые наряды милиции. К одной из таких групп прикрепили и меня в качестве представителя горфинотдела для разъяснения порядка выплаты пособий.
Очереди стояли неимоверные. Люди, узнав о пособиях, в срочном порядке съезжались с мест эвакуации. Дело двигалось намного медленнее, чем того всем хотелось бы. Атмосфера неистового раздражения давала о себе знать. Поскольку я вроде как представлял городские власти, то мне и довелось выгребать всеобщее негодование. Одно и то же приходилось втолковывать десятки раз, поскольку людской поток всё нарастал и нарастал. Меня уже начала доставать эта разъяснительная работа. В какой-то момент мне вспомнился попугай, а затем я представил себя в шкуре продавца на рынке, без конца долдонившего одно и то же:
– «Почём редиска?» – «По двадцать».
– «Почём редиска?» – «По двадцать».
– «Почём редиска?» – «По двадцать».
И всё-таки – продавцу этого смачного корнеплода я втайне позавидовал.
У кого-то паспорт остался в припятской квартире. Значит, нужна справка. (Кстати, их тогда выдавали на основании слов(!) заявителя.) Кто-то хочет получить деньги за жену, а для этого нужна доверенность. И вдруг кассир мне:
– Деньги кончаются!
Народ случайно прослышал и на меня чуть не с кулаками:
– Как?!! Нам что, по десять раз приезжать?!!
Я звоню Волошко: так, мол, и так. А Владимир Павлович – «Не волнуйся, мы тебе подкинем денег». У меня чуть не вырвалось – «Мне?!»
Наконец, первый сумасшедший день благополучно завершился. Никто никого не убил, сколько приехало жильцов микрорайона – столько и получили. Всем хватило, даже осталось. Наша группа подводила итоги дня. Пока считали да писали, проверяли списки, разговоры велись о насущном: «Когда домой?», «Что будет с атомной?», «Где дети будут заканчивать школу?» – и прочее в том же духе. Кто-то предположил, что в Припять можем вообще не вернуться. Все на него (или на неё, не помню):
– Типун тебе на язык!!
– И два прыща!!
***
Надо сказать, припятчане действительно любили свой город. Да и как его не любить! Такую гармонию современной и довольно своеобразной архитектуры, обилие зелени, такую сказочную красоту редко где можно встретить. Люди – чуть ли не со всех уголков большой страны – прекрасно ладили в многонациональной среде. Может, потому что было много молодёжи?
Приезжая в город впервые, не хочется его покидать. Это случилось и со мной в середине 85-го. Очарованный, я уже тогда размечтался, что в ближайшем будущем непременно сюда переберусь. Поэтому, когда мне предложили место в Припятском горфинотделе, уговоры не понадобились. И, прожив там каких-то два с половиной месяца, я, безусловно, считал этот город своим. А что говорить о тех, кто помнил первый вбитый колышек? Что говорить о строителях атомной? Нет, Припять – это святое. Потому сейчас, после аварии, когда вставал вопрос «вернёмся или...», вторая его часть не произносилась. Потому так негодующе и шикнули на посмевшего предположить недопустимое даже в мыслях.
***
С подоконника вещал транзисторный приёмник. После «типуна» и «двух прыщей» воцарилось молчание, тут же заполненное Аллой Пугачёвой и её балалаечником. Когда прозвучал фрагмент припева:
«Плим-плим-плим-плим
Мы не вернёмся туда...» –
...кассирша вдруг замечает:
– Вы слышите, что она поёт? «Припять, Припять, мы не вернёмся туда...»
И хотя ясно, что Пугачёва на то время вряд ли могла знать о существовании города энергетиков на реке Припять, никто не проронил ни слова, а у некоторых на глаза навернулись слёзы.
Продолжение следует.
Май 2011
Примечания:
[1] В то время – Площадь Октябрьской Революции. Сейчас – Майдан Незалежностi.
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
