Скептики и паникёры после взрыва на ЧАЭС. Перестройка и антиалкогольная компания. Свидание. Воспоминания очевидца. Евгений Орёл.
Гл.7. Скептики-паникёры
(См. гл.1-3)
В среду 30-го я с утра пораньше – в облфинуправление. Впрочем, «пораньше» – это субъективно, а как для меня – так и девять утра это рань-преранняя. Всегда мечтал, чтобы до одиннадцати рабочий день даже не смел начинаться. Ну, не важно. Девять, так девять.
Пока я на кухне допивал кофе, в прихожей на тумбочке заливался новостями «брехунець». И всё об одном: как на местах идёт Перестройка. К тому времени это хорошее, но уж больно заезженное, слово порой вызывало тошноту. Чуть ли не каждый чиновник или рабочий, едва дорвётся до эфира, начинает с того, что «мы поддерживаем перестройку», «одобряем политику партии и правительства» и прочая штампованная дребедень. Среди «одобрямсов» как бы между прочим прозвучало, что работы на ЧАЭС ведутся не то в штатном, не то в каком-то ином «правильном» режиме. Типа, всё нормально, уровень радиации – в основном в пределах действующих норм. «В основном»? Ну, и на том спасибо! Звучали также сравнения с естественным радиоактивным фоном. И, выходит, ситуация не так уж и плоха?.. Хм... Ну, так... Если всё в норме или около, то на кой ляд вывезли людей? И, опять же, когда это закончится?
***
Года три спустя в одном из печатных изданий я прочёл, что после чернобыльской аварии все нормы радиоактивного загрязнения – воды, воздуха, почвы и т.п. – были увеличены, притом некоторые чуть ли не во сто крат. Из вторых рук знаю, как перед обнародованием приукрашивались сообщения о радиоактивном фоне в Киеве и области. Потому под словами «в пределах нормы» можно подразумевать всё, на что хватит фантазии. А уж если писали «незначительно превышает установленную норму» – это означало «полный привет».
***
На улице вроде ничего не изменилось. Внешне. У входа в метро бабульки торговали цветами. Пока торговали. Это потом уже милиция начнёт их гонять, поскольку цветы попадут в разряд злостных разносчиков радиации. И всё же, на пути к метро я не мог не обратить внимание на два отличия даже от вчерашнего дня. Первое – выражения лиц окружающих. Не у всех, правда, но появились черты обеспокоенности, напряжённости. А второе – слова «авария» и «радиация» в это утро слышались чаще, чем «здрасьте». Хотя официальное сообщение об аварии прозвучало обтекаемо и малопонятно, люди будто читали между строк. Мы ведь давно привыкли к тому, что СМИ нас попросту дурят, если дело касается чрезвычайных происшествий, крупных аварий, прочих событий, знание о которых может подорвать престиж советского государства в глазах добропорядочных граждан.
***
Как тут не вспомнить Куренёвскую трагедию 1961 года в Киеве, унесшую около двух тысяч жизней? Информацию о ней замалчивали до конца 80-х. То есть прежде, до эпохи Гласности, катастрофы как бы «не было» [1]. В обычном случае власть имущих беспокоило не само ЧП, а то, что о нём узнают все. И ничего, если там, «за бугром», что в крайнем случае можно списать на буржуйскую пропаганду, но главное – чтобы свои оставались в неведении, чтобы у них не возникали вопросы и сомнения.
***
И потом, как я уже говорил, для эвакуации припятчан власти мобилизовали 1100 автобусов. В каждом по 2 водителя, у которых семьи, соседи, друзья, то есть достаточно кому рассказать об увиденном. А далее – по цепочке, из уст в уста: «На атомной что-то случилось. Столько автобусов нагнали! Весь город вывезли!» – примерно так. И поскольку реалии (пусть даже пока неочевидные) никак не хотели совпадать с хорошо прилизанными официальными сводками, вопросов меньше не становилось, равно как и оснований для самых пасмурных выводов.
Влившись в пассажиропоток, я обнаружил, что в народе уже появились «знатоки» атома, охотно делившиеся фрагментами не-понятно-откуда-взятых сведений. Те, кто относил себя к «незнатокам», составляли две большие группы – скептики и паникёры. Первые уверяли, что вся эта «петрушка» не протянет и недели-двух, так что беспокоиться не о чем. А уж киевлянам – тем более. Вторые – паникёры – предрекали чуть ли не на конец света. Между скептиками и паникёрами локоть в локоть протискивалась узенькая прослойка «реалистов». К какой категории я бы отнёс себя – сам не знаю. Но как ты людей ни классифицируй, темы аварии, радиации, эвакуации населения и даже... Хиросимы и Нагасаки (!) неотвратимо заполняли разговорное пространство.
***
Через несколько дней я от кого-то узнал, что при облучении следует пить... йод. Очень удивился: «Что, прямо из бутылёчка?» Оказалось, есть такие препараты – йодистый калий, сайодин. Но принимать их надо только в первые часы после заражения радиоактивным изотопом йода. Зачем? А чтобы насытить щитовидную железу нормальным йодом и таким образом не дать ей усваивать тот самый радиоактивный изотоп. Ведь свято место пусто не бывает, в том числе и в щитовидке.
***
Хотел бы подчеркнуть, что когда речь идёт о так называемых «паникёрах», я не вкладываю в это понятие ни йоточки негативного смысла. Скорее, паникёрство можно отнести к особенностям восприятия информации. Да и нельзя списывать со счетов базовый инстинкт самосохранения, который у разных людей проявляется совершенно по-разному.
***
Позднее, когда руководство страны Советов и Украинской ССР признало серьёзность ситуации, из уст высшего руководства налево и направо полетели неологизмы вроде «радиофобии», а также ярлыки – «безответственность», «паникёрство» и другие. Сам Горби [2] в одной из длинных и нудных речей проронил фразу «некоторые, попросту говоря, сбежали». Конечно, он имел в виду не простых людей, а представителей партийного и советского руководства, на которых возлагалась ответственность за проколы первых пост-аварийных дней. Оставлю эти обвинения без комментариев, разве что со ссылкой на знаменитое «Жираф большой, ему – видней».
***
В облфинуправлении поручений мне больше не давали. Да и какие поручения, когда страна готовится отмечать День солидарности трудящихся? В те времена – государственный праздник, между прочим. С двумя красными днями в календаре, с парадами и демонстрациями трудящихся. На сей раз первое и второе мая попали на четверг и пятницу. То есть, включая выходные, получался такой себе микроотпуск. Это несколько позже мы жертвовали уикендами, зависали на работе чуть ли не до первых петухов, занимаясь обустройством эвакуированных, выплатой разовых пособий, о чём я расскажу в следующих главах. А пока никаких команд сверху не поступало, вот народ и завяз в предмайских хлопотах.
Должен по ходу заметить, что 86-й год пришёлся на разгар антиалкогольной кампании. И если состояние экономики на тот момент ещё позволяло решить проблему с закусоном, то покупка «того, чем его запить» порой бывала сродни приключениям. Шутка ли! В стране чуть ли не вдвое сократили производство крепких, креплёных и «слегка разбавленных» напитков. Мало того – заметно урезали временнЫе возможности для их приобретения. Если раньше, чтобы купить той же водки, обыватель мог зайти в гастроном с одиннадцати утра до семи вечера, то теперь – только днём и только с двух до пяти (в последующие годы – до семи). А часы-то эти – рабочие! Кто помнит пост-андроповские [3] времена борьбы за трудовую дисциплину, тот подтвердит, что в дневное время по магазинам, кинотеатрам и просто по улице шастали дружинники, группы так называемого «Комсомольского прожектора» и другие активисты – бывало, и вместе с работниками прокуратуры или милиции, – и требовали объяснений у наугад выловленных граждан, почему те в рабочее время не на работе. Однако к ликёро-водочным отделам такие патрули не приближались. Ведь там, в связи с ограниченным временем продажи, собирались огромные очереди, и притом отнюдь не из божьих одуванчиков. А подойти к толпе здоровых и обозлённых мужиков с вопросом «что вы тут, а не у станка» вряд ли кто бы решился.
К чему я это рассказываю? Дело в том, что алкоголь (в разумных пределах, конечно) не только «вставляет» для настроения, но и... выводит из организма радионуклиды! Так после аварии нам говорили врачи, но с просьбой – «никому не рассказывайте, что я вам это советовал», поскольку... как бы её лучше назвать... «алкотерапию» (?!) официально не признавали средством от радиации. Да и поди, признай! По всей стране, панимаэш ли, проводится «мудрая политика партии» по искоренению пьянства и алкоголизма, а тут нАа тебе: нахватал радионуклидов – выпей сто грамм, не хочешь нахватать – тоже выпей.
Накануне праздников людям не до профилактики. На уме одно: не осрамиться перед гостями. Порой, для экономии времени на очередях, организации делегировали одного-двух сотрудников в ближайшие гастрономы, а когда подходила очередь, сбегались остальные и затоваривались.
Меня же эти проблемы не интересовали, поскольку праздники я собирался встречать в Полтаве, в родительском доме. Благо, билет на поезд куплен заранее, что в этот раз оказалось особенно кстати. Ведь наиболее предусмотрительные киевляне под влиянием слухов о радиации бросились скупать билеты, куда только можно, лишь бы подальше от Киева. Если не удавалось выбраться семьёй, то старались отправить хотя бы детей. Уехать, конечно, удалось не всем, а скептики – так те и не порывались.
Вечером, незадолго до отъезда в Полтаву, я встретился с Таней. На фоне общей напряжённости это свидание оказалось единственным лучиком света за весь день. Вот только с цветами не угадал. Потом уж доведался, что Таня обожает гладиолусы, а я-то притарабанил веник из трёх пошлых розочек. Но Таня виду не подала, одарив меня бесподобной улыбкой и – с оттенком нежности (как мне показалось) – произнесла «спасибо».
Тогда ещё мы оба не совсем понимали, что между нами происходит, но, кажется, жизнь друг без друга уже не мыслилась. Говорили обо всём. Легко и ненавязчиво. Очень хотелось порвать билет, никуда не ехать, остаться с Таней, но меня не отпускали сомнения, что подача себя в больших дозах в самом начале романа (? – как я надеялся) пойдёт на пользу нам обоим. Да и Таня с пониманием отнеслась к моему желанию явить себя во плоти родителям, успокоить их, особенно маму. Прямо никто ничего не сказал. Только полунамёками-полувзглядами условились, что в воскресенье 4-го по возвращении в Киев я позвоню, а дальше – как бог даст.
Из Киева до Полтавы поездом – всего одна ночь. Уснул я не скоро. Перед глазами поочерёдно возникали то припятский автовокзал, набитый людьми, не принимавшими отмазку об «учениях по гражданской обороне», то колонны машин-огнеборцев с разрывающими пространство сиренами, то кареты скорой помощи, то сонный Вовка-киномеханик, без умолку зудевший на весь мозг – «это радиацию выбрасывают... да, да, такое уже было». Вскоре, однако, все эти ужасы меня оставили.
Вспомнилась Таня. «А ей розы очень идут”, мелькнул всё тот же бесёнок, «вернув» меня в последний вечер. И тут только я «заметил», что на свидание Таня пришла в обтягивающей футболке и в обтягивающих же брюках. Высокие каблуки только подчёркивали стройный стан, что привело меня к мысли: «А ведь у неё красива не только улыбка». И лишь после этого чуть запоздалого вывода я отключился, безмятежно проспав на боковой плацкарте до самой Полтавы.
Продолжение следует.
Июнь 2011
Примечания:
[1] О Куренёвской техногенной катастрофе можно прочесть, например, здесь: www.archdesignfoto.com/kurenevskaya-tragediya-1961-goda-v-kieve-podrobnoe-izlozhenie-foto.html
[2] Горби – (р. 1931 г.) так на Западе прозвали Михаила Горбачёва, последнего генсека ЦК КПСС, великого реформатора, зачинщика Перестройки, отца Гласности, а впоследствии – первого и последнего Президента СССР. Мне нравится это краткое и панибратское «Горби», возможно, из-за моего к Михаилу Сергеевичу личного отношения, хоть и неоднозначного, но моего, которое я никому не навязываю.
[3] Юрий Андропов – (1914-1984) Генеральный секретарь ЦК КПСС с декабря 1982 по февраль 1984, а с 1983 – ещё и Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Как бывший «силовик» (председатель КГБ СССР с 1976 по 1982 гг.), будучи генсеком и обладая неимоверной властью, занялся повсеместным укреплением трудовой дисциплины. Порой, следуя директивам Андропова, исполнители на местах в неистовом рвении доходили до маразмов, но всё списывалось на «верхи», потому и «низам» практически всё сходило с рук.
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
