Иоганн Вольфганг фон Гёте. Фауст. Первая часть трагедии. Пролог на небе

      
 
Пролог на небе

Господь, небесные силы, затем Мефистофель.
Три архангела выступают вперед.

РАФАИЛ:
По-прежнему кружит светило
В ансамбле общем звездных тел,  
Венчая громом дивной силы,
Весь богодвижимый удел.
Нам зрелище дарует силу,
Ту, что постичь никто не мог;
Прекрасно всё, как прежде было
 В тот первый день, что создал Бог.

ГАВРИИЛ:
Со скоростью непостижимой
Летит, вращаясь, шар земной;
Сменяются неудержимо
Сиянье рая с тьмой ночной.
Взбухают волны в пенном жесте,
Волна с упорством грунт долбит,
И скалы с морем мчатся вместе 
В круженьи вековых орбит.

МИХАИЛ:
На море, в небе и на суше
Стихии буйствуют во мгле
И оставляют, труд Твой руша,
Цепь разрушений на земле.
Сдержать их ярость нам едва ли
Суметь, а беды все видней,
Но мы с восторгом, Боже, хвалим
 Чередованье кротких дней.

ВТРОЁМ:
Нам зрелище дарует силу,
Никто постичь Тебя не смог,
Прекрасно всё, как прежде было
 В тот первый день, что создал Бог. 

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Ты, Боже, вновь приблизился ко мне,
О нашем спрашиваешь состояньи,
И с челядью приемлешь наравне,
Привычно, как всегда без порицанья.
Прости, оратор я лишь на потеху,
Пусть бы меня весь круг твой и дразнил;
Но пафос мой привел тебя бы к смеху,
Чтоб вовсе ты смеяться не забыл.
Не мне судить о солнце, белом свете,
Я вижу, как страдают люди эти.
Твой малый бог, как сотворен,
С тех самых пор причудлив и смешон.
Жилось бы человеку, в общем, лучше,
Не будь им свет божественный получен,
Что  разумом   зовет. Притом готов 
Он быть скотинистей других скотов.
Ведь он, прости, Господь, полпреду ада,
Похож на длинноногую цикаду,
Которая летает, скачет, жрёт
И тут же свои песенки поёт.
Сидел бы уж в траве до сенокоса
И в грязь любую не совал бы носа!

ГОСПОДЬ:
Так больше нечего тебе сказать?
Приходишь жалобу на жалобу низать?
Нормально ль там внизу, хоть иногда?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Нет, Господи, им плохо, как всегда.
Судьба у человека невезуча;
Мне даже нет нужды несчастных мучать.

ГОСПОДЬ:
Знаком ты с Фаустом?

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Он доктор?

ГОСПОДЬ:
Мой холоп!

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Воистину! Он служит вам особо
И не земная у глупца утроба.
Его в раздолье дух сомненья гонит,
Безумие едва ли разглядит.
Звёзд с неба подавай его персоне
И на земле усладою снабди!
Но что поту- и, что посюсторонне, 
Не утолит смятения в груди.

ГОСПОДЬ:
Пусть путаник, но, если служит он,
Я выведу его из мрака к свету.
Садовник знает, коль расцвел бутон,
То будет также впредь цвести и летом.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
На что пари? Здесь ждет вас пораженье!
Когда бы право мне приобрести,
Пойдет легко в моем он направленьи.

ГОСПОДЬ:
Сколь на земле он может жизнь вести,
Так долго нет тебе на то запрета.
Блуждает человек, пока в пути.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Спасибо вам; а у меня на мертвых вето.
Чтоб избежать с усопшими мороки,
Предпочитаю им розовощёких.
Для трупов есть наставник посветлее,
Мне в «кошки-мышки» поиграть милее.

ГОСПОДЬ:
Добро, он твой на самоусмотренье!
Из мук душевных выведи его,
И в тьму веди, опутав убежденьем,
Где в ней своё покажешь мастерство.
Но знай, стыда хлебнешь ты, рад не рад,
Когда он честь спасет и в смутной тяге
Инстинктом одолеет цепь преград.

МЕФИСТОФЕЛЬ:
Идет! Я позабочусь о бедняге
А в споре результат я вижу четко.
Позвольте мне свою расставить снасть,
Чтоб прах земли он жрал со смаком, всласть,
Как делает змея, моя родная тётка.

ГОСПОДЬ:
Являться можешь без согласованья;
Тебе подобных я терпел всегда.
Из всех свободных духов отрицанья
Лукавый, как обуза –  ерунда.
У человека деловитости немного,
Ему милей, естественно, покой;
Я спутника ему придам с собой:
Дразнить, мутить, быть дьявольской подмогой.
А вы, сыны, покорнейшее братство,
Вкушайте вечной красоты богатство!
Предвечное, что, действуя, живет
Объемлите любви небесным даром,
А то, что неустойчивым слывет
Скрепите мыслью и пытливым жаром!

Небо закрывается. Архангелы покидают сцену.

МЕФИСТОФЕЛЬ (остается один):
Порой в охотку вижу старика,
Постерегусь. С ним связи рвать не надо.
Возможно роль-то черта велика,
Раз  мил он по-людски и с князем ада.

Johann Wolfgang von Goethe: Faust, Der Tragödie erster Teil

Prolog im Himmel.

Der Herr. Die himmlischen Heerscharen. Nachher Mephistopheles.
 Die drei Erzengel treten vor.


RAPHAEL:
 
Die Sonne tönt, nach alter Weise,
In Brudersphären Wettgesang,
Und ihre vorgeschriebne Reise
Vollendet sie mit Donnergang.
Ihr Anblick gibt den Engeln Stärke,
Wenn keiner Sie ergründen mag;
die unbegreiflich hohen Werke
 Sind herrlich wie am ersten Tag.

GABRIEL:
 
Und schnell und unbegreiflich schnelle
Dreht sich umher der Erde Pracht;
Es wechselt Paradieseshelle
Mit tiefer, schauervoller Nacht.
Es schäumt das Meer in breiten Flüssen
Am tiefen Grund der Felsen auf,
Und Fels und Meer wird fortgerissen
 Im ewig schnellem Sphärenlauf.

MICHAEL:
Und Stürme brausen um die Wette
Vom Meer aufs Land, vom Land aufs Meer,
und bilden wütend eine Kette
Der tiefsten Wirkung rings umher.
Da flammt ein blitzendes Verheeren
Dem Pfade vor des Donnerschlags.
Doch deine Boten, Herr, verehren
 Das sanfte Wandeln deines Tags.

ZU DREI:
 
Der Anblick gibt den Engeln Stärke,
Da keiner dich ergründen mag,
Und alle deine hohen Werke
 Sind herrlich wie am ersten Tag.

MEPHISTOPHELES:
 
Da du, o Herr, dich einmal wieder nahst
Und fragst, wie alles sich bei uns befinde,
Und du mich sonst gewöhnlich gerne sahst,
So siehst du mich auch unter dem Gesinde.
Verzeih, ich kann nicht hohe Worte machen,
Und wenn mich auch der ganze Kreis verhöhnt;
Mein Pathos brächte dich gewiß zum Lachen,
Hättst du dir nicht das Lachen abgewöhnt.
Von Sonn' und Welten weiß ich nichts zu sagen,
Ich sehe nur, wie sich die Menschen plagen.
Der kleine Gott der Welt bleibt stets von gleichem Schlag,
Und ist so wunderlich als wie am ersten Tag.
Ein wenig besser würd er leben,
Hättst du ihm nicht den Schein des Himmelslichts gegeben;
Er nennt's Vernunft und braucht's allein,
Nur tierischer als jedes Tier zu sein.
Er scheint mir, mit Verlaub von euer Gnaden,
Wie eine der langbeinigen Zikaden,
Die immer fliegt und fliegend springt
Und gleich im Gras ihr altes Liedchen singt;
Und läg er nur noch immer in dem Grase!
 In jeden Quark begräbt er seine Nase.

DER HERR:
 
Hast du mir weiter nichts zu sagen?
Kommst du nur immer anzuklagen?
 Ist auf der Erde ewig dir nichts recht?

MEPHISTOPHELES:
 
Nein Herr! ich find es dort, wie immer, herzlich schlecht.
Die Menschen dauern mich in ihren Jammertagen,
 Ich mag sogar die armen selbst nicht plagen.

DER HERR:
 
Kennst du den Faust?

MEPHISTOPHELES:
 
Den Doktor?

DER HERR:
 
Meinen Knecht!

MEPHISTOPHELES:
 
Fürwahr! er dient Euch auf besondre Weise.
Nicht irdisch ist des Toren Trank noch Speise.
Ihn treibt die Gärung in die Ferne,
Er ist sich seiner Tollheit halb bewußt;
Vom Himmel fordert er die schönsten Sterne
Und von der Erde jede höchste Lust,
Und alle Näh und alle Ferne
 Befriedigt nicht die tiefbewegte Brust.

DER HERR:
 
Wenn er mir auch nur verworren dient,
So werd ich ihn bald in die Klarheit führen.
Weiß doch der Gärtner, wenn das Bäumchen grünt,
 Das Blüt und Frucht die künft'gen Jahre zieren.

MEPHISTOPHELES:
 
Was wettet Ihr? den sollt Ihr noch verlieren!
Wenn Ihr mir die Erlaubnis gebt,
 Ihn meine Straße sacht zu führen.

DER HERR:
 
Solang er auf der Erde lebt,
So lange sei dir's nicht verboten,
 Es irrt der Mensch so lang er strebt.

MEPHISTOPHELES:
 
Da dank ich Euch; denn mit den Toten
Hab ich mich niemals gern befangen.
Am meisten lieb ich mir die vollen, frischen Wangen.
Für einem Leichnam bin ich nicht zu Haus;
 Mir geht es wie der Katze mit der Maus.

DER HERR:
 
Nun gut, es sei dir überlassen!
Zieh diesen Geist von seinem Urquell ab,
Und führ ihn, kannst du ihn erfassen,
Auf deinem Wege mit herab,
Und steh beschämt, wenn du bekennen mußt:
Ein guter Mensch, in seinem dunklen Drange,
 Ist sich des rechten Weges wohl bewußt.

MEPHISTOPHELES:
 
Schon gut! nur dauert es nicht lange.
Mir ist für meine Wette gar nicht bange.
Wenn ich zu meinem Zweck gelange,
Erlaubt Ihr mir Triumph aus voller Brust.
Staub soll er fressen, und mit Lust,
 Wie meine Muhme, die berühmte Schlange.

DER HERR:
 
Du darfst auch da nur frei erscheinen;
Ich habe deinesgleichen nie gehaßt.
Von allen Geistern, die verneinen,
ist mir der Schalk am wenigsten zur Last.
Des Menschen Tätigkeit kann allzu leicht erschlaffen,
er liebt sich bald die unbedingte Ruh;
Drum geb ich gern ihm den Gesellen zu,
Der reizt und wirkt und muß als Teufel schaffen.
Doch ihr, die echten Göttersöhne,
Erfreut euch der lebendig reichen Schöne!
Das Werdende, das ewig wirkt und lebt,
Umfass euch mit der Liebe holden Schranken,
Und was in schwankender Erscheinung schwebt,
Befestigt mit dauernden Gedanken!

 (Der Himmel schließt, die Erzengel verteilen sich)

MEPHISTOPHELES (allein):
 
Von Zeit zu Zeit seh ich den Alten gern,
Und hüte mich, mit ihm zu brechen.
Es ist gar hübsch von einem großen Herrn,
 So menschlich mit dem Teufel selbst zu sprechen.

Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!

Свидетельство о публикации № 17061
Рекомендуйте стихотворение друзьям
Автор имеет исключительное право на стихотворение. Перепечатка стихотворения без согласия автора запрещена и преследуется...

Краткое описание и ключевые слова для стихотворения Иоганн Вольфганг фон Гёте. Фауст. Первая часть трагедии. Пролог на небе : Гёте -- поэт, писатель, учёный -- фигура насквозь философская. Его Фауст переводился не единажды и, если переводчики владели немецким языком хорошо, этого недостаточно для именно данной работы. Как известно, Б. Пастернак прекрасно знал немецкий язык, а также изучал философию. Ему и карты в руки. Не ошибусь, если скажу, что мы все любим пастернаковский перевод Фауста. Однако, язык -- живое существо и, как живое существо, он в каждую эпоху вырастает, вызревает, но и стареет и может даже умереть. Фауст языком Холодковского, пожалуй, уже неприемлем. Но существует среди большого числа профессиональных переводчиков мнение, что и пастернаковский Фауст -- это Фауст больше Пастернака, чем Гёте.
Впрочем право перевода и попытку дать свою версию имеет каждый.

Проголосуйте за стихотворение: Иоганн Вольфганг фон Гёте. Фауст. Первая часть трагедии. Пролог на небе

Гёте -- поэт, писатель, учёный -- фигура насквозь философская. Его Фауст переводился не единажды и, если переводчики владели немецким языком хорошо, этого недостаточно для именно данной работы. Как известно, Б. Пастернак прекрасно знал немецкий язык, а также изучал философию. Ему и карты в руки. Не ошибусь, если скажу, что мы все любим пастернаковский перевод Фауста. Однако, язык -- живое существо и, как живое существо, он в каждую эпоху вырастает, вызревает, но и стареет и может даже умереть. Фауст языком Холодковского, пожалуй, уже неприемлем. Но существует среди большого числа профессиональных переводчиков мнение, что и пастернаковский Фауст -- это Фауст больше Пастернака, чем Гёте.
Впрочем право перевода и попытку дать свою версию имеет каждый.


 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail:


   
     
Иоганн Вольфганг фон Гёте. Фауст. Первая часть трагедии. Пролог на небе