Воспоминания о Чернобыле. Счёт для пожертвований. Помощь эвакуированным. Срочные разводы. Поездка в мёртвый город. Евгений Орёл.
Гл. 12. Девятьсот четвёртый счёт
(См. Гл. 1–3)
В мае 86-го Государственный Банк СССР открыл специальный счёт для пожертвований на ликвидацию последствий аварии. В народе и в масс-медиа его знали как «девятьсот четвёртый счёт». Перечисления шли как от юридических, так и от физических лиц. Но поскольку первые (предприятия, организации и т.п.) практически все принадлежали государству, то всё сводилось к перекладыванию денег из одного державного кармана в другой, такой же державный.
Иное дело – физические лица, то есть обычные (и необычные) люди. Они-то отдавали государству свои кровные. Правда, совершенно неискушённые порой задавали наивные вопросы вроде: «А на что конкретно потрачены именно мои деньги?» Как тут объяснишь, что узнать это практически невозможно? Приходилось прибегать к доходчивым аналогиям. Мне больше всего нравился пример с котлом, в который множество людей ссыпает гречневую крупу, а затем из неё варится каша на большую ораву. Вот и определите, спрашивал я, кому из едоков чья гречка досталась. Таким образом, всё становилось предельно ясно, и вопрос снимался.
***
В предыдущей главе я упомянул о компенсации за оставленное имущество (чаще звучало «за утраченное имущество»). Я не принимал участия в разработке механизма выплаты и могу судить о нём только «снизу», как рядовой чиновник. Прежде всего, о вывозе мебели и прочего нажитого добра речь не шла вообще. Во-первых, накладно. Как по деньгам, так и по времени. Во-вторых, наверняка немалая часть имущества по завязку насытилась шитиками. Спрашивается, зачем людей подвергать дополнительному риску? И отвечается: незачем. Поэтому решено было выплачивать фиксированную сумму денежной компенсации на семью по количеству её членов. Размеры возмещений определялись по простой методике:
семья из одного человека – 4000 рублей;
семья из двух человек – 7000 рублей (4000 + 3000);
семья из трёх человек – 8500 рублей (4000 + 3000 + 1500);
семья из четырёх человек – 10 000 рублей (4000 + 3000 + 1500 + 1500);
… … … и т.д.
Дальше, полагаю, можно не продолжать, поскольку на каждого последующего члена семьи перепадали всё те же 1500 рублей.
***
Приверженцам же формально-математического подхода могу предложить следующую формулу:
семья из N человек – X рублей (4000 + 3000 + [N-2] * 1500) – при N > 2.
Была ли в официальных документах вся эта алгебра, не столь важно. Главное – формула работала, как её ни записывай.
***
Сказать, что компенсация породила множество недоразумений – всё равно, что промолчать. Мало кто понимал, например, почему за основу брались именно четыре, три и полторы тысячи. Многие ошибочно полагали, что первые 4000 рублей принадлежат мужу, следующие 3000 – жене, ну и на детей, бабушек и дедушек – по 1500. Порой женщины спрашивали: «Почему это мужу четыре тысячи, а мне – только три?» А ещё – «Почему на тёщу/свекровь только полторы тысячи?» Объяснялось это просто, хотя и понималось не всегда легко: сумма компенсации начисляется НА СЕМЬЮ в целом, а не каждому члену в отдельности, и принадлежит всем в равных долях.
Люди быстро смекнули, как можно увеличить размер компенсации. Рассмотрим только один, довольно типичный, пример.
Семья: муж, жена и ребёнок. На эту «ячейку общества» причитается 8500 тысяч рублей. Помните, да? – 4000+3000+1500.
Но если супруги в разводе, то компенсация выплачивается на две семьи:
1)бывший муж – 4000;
2)бывшая жена с дитём – 7000 (т.е. 4000+3000).
Итого – 11 000.
А не 8500, как для семьи из трёх человек.
Притом ладно, если бывшие супруги в самом деле разведены и по душе, и по документам. Тут без вопросов. Но вот приходит ко мне на приём некий гражданин и спрашивает, можно ли получить компенсацию отдельно от бывшей жены, с которой, правда, на момент аварии он жил в одной квартире. В жизни ведь всякое бывает. Я ему:
– Если вы с ней в разводе, то у вас должно быть свидетельство о расторжении брака.
– Мы не успели, собирались, но тут авария...
– А лицевые счета разделены?
– Тоже не успели. В ЖЭК звонили, а нам сказали зайти после майских. Но тут авария, сами понимаете...
– Ну да, понимаю. А хотя бы подали на развод?
– Да вот... собирались...
– Но тут авария... – подсказываю ему. Он улавливает мой сарказм и отводит взгляд.
Минут через десять – аналогичный случай. Затем ещё, и ещё... Прям какая-то эпидемия «семейного полураспада»! Ладно, говорю, соберите письменные показания свидетелей, готовых под печатью нотариуса подтвердить, что вы с супругой жили порознь, имущество поделили – и тем обрекаю их на бюрократические мытарства. Выслушав столь жёсткие требования, некоторые даже дорогу к нам забывали. Остальные – их большинство – через какое-то время возвращались, только уже с пакетом собранных документов.
Конечно, далеко не в каждом случае мы решали в пользу заявителей. Даже если муж напишет, что жена ему в наглую изменяла, а та – что законный супруг ежедневно её истязал (прости, господи!), ещё не факт, что их раздельные заявления мы не состыкуем. Тогда, кстати, и появилась форма начальственной резолюции – «состыковать». То есть заявления, написанные жильцами одной и той же квартиры, сводятся воедино, и компенсация выплачивается всем проживающим как одной семье. Ведь пусть и богатеньким было советское государство, но не настолько, чтобы нарушать заповедь известного орденоносца – «Экономика должна быть экономной» [1].
Некоторые из припятчан считали нас, сидящих «на заявлениях», чуть ли не всевластными благодетелями. Странно, что кому-то могла прийти в голову мысль, будто мы можем ему/ей отказать в приёме заявления. Принимали-то от всех, а уж как рассматривали и что решали – сие было не в нашей компетенции. Кое-кто пытался с нашей помощью «ускорить» процесс. Мы же объясняли, что от нас практически ничего не зависит, поэтому и отвергали всяческие подношения как неуместные, да притом и незаконные.
Но однажды... Зашёл к нам очередной припятчанин, заполнил бланк и оставил его вместе с каким-то пакетом. На вопрос «Что это?» бросил на ходу: «Это вам» – и быстренько ретировался, так что и опомниться мы не успели. В пакете оказались бутылка водки, шмат сала и батон. И едва я подумал, что надо бы вернуть презент (брать-то не положено), как мой напарник меня опередил: схватив пакет, выбежал за клиентом, но того уж и след простыл... В тот день обеденный перерыв мы провели не в столовке, а на рабочем месте. Но никому об этом не рассказывали.
***
30 августа горисполком, горфинотдел, горстрах, горкомы комсомола и партии перебазировались из Полесского в Ирпень (километрах в 20 от Киева). Именно в этом симпатичном городке нам обещались квартиры в новом, тогда ещё строившемся, доме на 3-го Интернационала. И вновь мы оккупировали пол-этажа, только теперь уже Ирпенской городской администрации. Потому последующие события и эпизоды относятся к «ирпенскому» периоду, длившемуся до расформирования городских административных структур, то есть до июня 87-го.
***
Не всех устраивали строго фиксированные размеры компенсации. Да и немудрено. У многих припятчан назначенная сумма далеко не покрывала стоимость оставленного добра. Недовольным предлагалось составить списки с указанием цен на серванты, диваны, телевизоры и прочие элементы нормального быта. Когда же количество заявок набирало некую критическую массу, в назначенный день и час в Припять специальным автобусом выезжали хозяева квартир и члены комиссии по оценке утраченного имущества. В комиссию входили: представитель горисполкома, товаровед, экономист по ценам, а также сотрудник горфинотдела. Таким образом, и меня эта участь не обошла.
Посетить мёртвый город ещё раз – удовольствие, конечно, сомнительное. Но работа есть работа. Здесь эмоции молчат, как музы во время канонады.
Одна из поездок выпала аккурат на мой день рождения, в конце декабря. До отъезда я никому ничего не сказал, но уже по дороге ненароком проболтался. Поэтому, когда по завершении работы мы организовали стол (естественно, для профилактики от шитиков!), несколько тостов прозвучало и в мою скромную честь. Впервые в жизни я принимал поздравления в городе, которого больше не существовало. И потом, в тот день, кроме нас, в Припяти не было ни единого человека, так что на моей днюхе погулял «весь город». Тоже впервые в жизни. Как же такой день можно забыть?
Одна из квартирных хозяек, чьи «мебеля» мы оценили несколько выше, чем она сама же указала в описи, подарила мне портрет Владимира Высоцкого и машинописный сборник его песен. (На выезде радиационный контроль, на котором я, впрочем, не настаивал, аномалий на «Высоцком» не обнаружил. Похоже, в тот день радиация проявила ко мне исключительную милость.)
Пил столько, сколько наливали. И не хмелел, пребывая в шоке от увиденного за день. Да и было от чего! Немым укором жилые здания смотрели на нас сотнями тёмных оконных глазниц, которым никогда не суждено излучать свет и тепло домашнего уюта. Чуть ли не в каждой третьей квартире входная дверь взломана. Да как взломана! Грубо, надругательски! Наверняка, топором или «кошкой». Вещи разбросаны, на месте люстр – оборванные провода и торчащие из потолков крюки. Вывернутые ящики сервантов не оставляли сомнений относительно цели грабителей. Ходили слухи, будто припятских мародёров расстреливали на месте. Но я не могу ни подтвердить это, ни опровергнуть.
В одной из квартир я обратил внимание на детский уголок, явно девичий, судя по мишкам и куклам. Казалось, мама только что позвала дочку, чтобы угостить конфеткой (а вот и фантик, на полу в прихожей), и дитя вот-вот прибежит обратно, продолжить прерванную игру. Особенно «живой» выглядела кукла «Наташа», точная копия подаренной моей сестре на первый детский юбилей. Эта лялечка ни в какую не хотела верить в произошедшее, а её взгляд излучал беспечность и детскую смешливость, от чего становилось особенно жутко...
В другой квартире я заметил на пианино стопку нотной литературы – этюды Черни, «Лунная соната», «Турецкий марш» – типичный репертуар учащегося музыкальной школы. Сопровождавшие группу молодые сержанты милиции надумали забацать «Собачий вальс» в четыре руки. Расстроенный инструмент едва успел выдать «па-ба-бам – пам-пам», но их музицирование прервал умоляюще-отчаянный окрик хозяйки квартиры:
– Не трогайте, прошу вас! Закройте пианино! Пусть всё останется, как есть.
Сержанты уважили просьбу, с трудом скрывая смущение, будто влезли в чужую тайну, а теперь не знают, как её забыть.
А хмель меня пробил уже на подъезде к дому, в форме нервного расстройства от пережитого, на грани истерики. Так далось мне очередное посещение мёртвого города. Любимая утешала меня, как могла, давала успокоительные. Как ни странно, тот вечер я помню очень подробно. Придя в норму, я за чашкой чая поведал Тане об увиденном. А вот «спасибо за понимание» сказал только утром. Но ведь не забыл...
***
Проживавшим в общежитиях холостякам и одиноким поначалу выплачивали по 4000 рублей. Равно как и тем «бобылям», что занимали отдельные квартиры. Однако через месяц-два кому-то «наверху» такая щедрость показалась неуместной. Да и вправду: разве можно имущество даже однокомнатной квартиры (стенка, ковёр, телевизор, холодильник и прочее) сравнить с чемоданом барахла, запихнутого под так называемое «койко-место»? И решило начальство, что общаговцам разумнее выплачивать лишь за фактически утраченное имущество. Для этого претендентам на компенсацию надлежало составить списки утраченных штанов, лифчиков, маек и прочего с указанием цен. (С тех же, кто успел получить четыре «куска» по старым правилам, возврата денег не требовали – ведь закон обратной силы не имеет.) Вот тут-то и началось. Прежде всего – поток возмущений: «а почему ей четыре тысячи, а мне – по списку?» И потом, чего только не вносили в эти злосчастные списки! И дублёнки, и «пыжики», и костюмы-тройки, и туфли из крокодильей кожи, и, и, и... Но самым забавным оказалось то, что чуть ли не каждый проживавший в общежитии имел в собственности импортный магнитофон. Притом обязательно либо «Шарп», либо «Сони». На то время – верх крутизны!
Как тут не вспомнить знаменитого киношного стоматолога – Шпака? Думаю, если бы ему пришлось составлять подобный перечень, то в него попали бы: «Три магнитофона, три телевизора, куртка замшевая!.. три!».
Мы разговаривали чуть ли не с каждым «шпаком». И если в списке значился дорогущий магнитофон, то «владельца» спрашивали: где приобрёл, за сколько, не сохранился ли чек (впрочем, кто их тогда сохранял?), как включается, как записывается и т.п. После собеседований списки якобы утраченного имущества становились короче, а для государства – дешевле.
***
Жаловались на нас, ох, как жаловались! Иногда и справедливо, что греха таить. Писали в различные инстанции. Хорошо запомнилась телеграмма-молния: «Москва. Кремль. Горбачёву. Прошу помочь с получением компенсации за утраченное имущество. (Фамилия отправителя)». На телеграмме – с десяток резолюций по нисходящей: от секретаря ЦК до председателя горисполкома. Всё, как положено. Всем отвечали. Не все остались довольны. А где вы такое видели, чтобы довольными оставались ВСЕ?
Продолжение следует.
Июль 2011
Примечания:
[1] Высказывание Леонида Брежнева (1906–1982), генерального секретаря ЦК КПСС с 1964 по 1982 гг. Леонид Ильич обожал футбол, хоккей, автомобили, а ещё – ордена и медали, коими награждал себя по поводу и без повода. Большое возмущение среди ветеранов 2-й Мировой вызвало вручение «нашему Ильичу» Ордена Победы, коего, согласно положению об этой награде, удостаивались только высшие военачальники, а сам-то он во время войны носил звёзды обычного полковника. Немало иронии вызывали высказывания и поступки Брежнева. Однако к его максиме «экономика должна быть экономной» придраться трудно, особенно в теперешние времена.
Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
