Родной природе

Стихи с разборомСтих с разбором. Стихи природы анализ, лес стих анализ. Сделать разбор стиха. Для меня разбор произведения, внимание к мелочам доставляет минуты тихой радости. Начинаю разбор стихов о тайге Игоря Гордиенко. Стихи о родной природе и Родине, о лесе. Лес глицериновых стрекоз, в реке медведь, и льётся зелень.

Прежде чем ввести вас в мир таёжного быта, реальностей, далёких от романтики и всё равно удивительных, а потому и просящихся в стихи и песни, хочу немного напомнить из географии, которую мы все в школе разве что «проходим», о местах, где разворачиваются события в поэзии Игоря Гордиенко – запорожца, который в 80-е «заболел» Сибирью и отдал ей лучшие годы своей жизни.
Бодайбо – районный центр Иркутской области, западнее озера Байкал, на правом берегу реки Витим, у впадения в неё реки Бодайбо. По климату приравнен к районам Крайнего Севера. Помните – упоминается у Высоцкого, в песне с одноимённым названием: «А меня – в товарный и на восток, и на прииски в Бодайбо»? Добыча золота здесь ведётся с XIX века. В городе есть даже памятник золотодобытчикам, но лучшим памятником, я думаю, могли бы стать стихи Игоря, если их положить на музыку.
Мама – рабочий посёлок на левом берегу реки Витим, у впадения в неё реки Мамы, северо-западнее Бодайбо, вдали от железных дорог и автострад, поддерживающий связь с Иркутском с помощью аэропорта Мама (рейсы дважды в неделю) и речных барж. В советское время там шла добыча слюды.
Витим – посёлок в Якутии, на левом берегу Лены, напротив устья реки Витим, далеко к юго-западу от районного центра, города Ленска, возле границы с Иркутской областью, севернее Бодайбо. Обслуживает навигацию на реке Лене. До сих пор является экологически чистым районом.
Нерюнгри – Якутия, не слишком далеко от Приморья и границ с Монголией.
И всё это – непролазная глушь, девственная тайга, никаких надёжных средств сообщения, кроме вертолётов и рек. Зная, где эти точки на географической карте и какие там места, легче представить себе жизнь разнорабочего – на БАМе и на добыче золота, на стройке или на ловле рыбы...

Начать разбор стихов о тайге Игоря Гордиенко, его таёжного цикла, я хочу со стихотворения «Звучанье запахов и красок» (Витим, 1993). Оно чуть ли не языческое по ощущению предельной близости к миру тайги, по вживаемости в природу. Чувствуется внимательное отношение к каждой былинке и ручейку. Даже никогда не бывавший в подобных уголках ощутит величественность и нехитрую красоту северных мест. Заповедная, совсем дикая тайга и берег реки, куда часто захаживают лесные обитатели. Достаточно отойти совсем недалеко вглубь – и ты оказываешься вне «цивилизации». Сосны и могучие ели упираются в небо верхушками. Раскинулись сражённые непогодой и старостью стволы, из-под которых уже прорастают другие побеги. Крутые овраги уходят вниз, к широкому лесному ручью, где между камней растут колокольчики и вьётся зелень. А медведь-проныра уже приметил в воде ловких хариусов – вот и завтрак готов...

Лирическое стихотворение по своему построению как бы состоит из двух частей. Первая – красочное описание рассвета в таёжной природе, всех её мурашей-шмелей-стрекоз и проснувшегося мишки. Вторая посвящена женщине, с которой поэт наблюдает закат в тайге, и сложным чувствам, которые они переживают. Из таёжного цикла это самые пейзажные стихи, большинство других – о взаимоотношениях человека и таёжного мира или о покорении природы Приморья и Сибири.
Звучит чёткий четырёхстопный ямб с перекрёстной рифмой, но в двух строфах её сменяет кольцевая (опоясывающая), – что нисколько не вредит стихотворению. Знаю, что многие удивятся. Но так поступали и многие известные поэты ХХ века, единый способ рифмовки на протяжении стихотворения уже не считается строгой нормой. Другое дело, сколько раз внутри произведения это допускается и в каких местах. Важно, чтобы начало и конец по возможности были с одинаковым способом рифмовки, и Игорь это соблюдает.

Рассветы розовее рос...
В сени трущоб дурман орешнев.
Лес глицериновых стрекоз.
Мир мураша, пчелы и шершня.

Побудкой звякнут васильки,
Забубенят ручьи бойчее
Там, где расставлены силки
Паучьим ханом Челубеем.

Вокруг овраговых корыт,
Средь умывающейся рани
Огнём языческих преданий
Брусничник жертвенно горит.

Надраивает панцирь-плащ –
Пусть позавидует приятель! –
Жук, лимузиново блестящ
И мойдодырово опрятен.

Первые четыре строфы – растительный мир («овраговые корыта» с ручьями, брусничником, васильками и лесным орехом) и мир насекомых («мир мураша, пчелы и шершня», паука и жука). Оба настолько воедино слиты, что, по сути, это одно царство. Встаёт рассвет – и всё пробуждается, вся «умывающаяся рань», благоухающая дурманом цветов, «лес глицериновых стрекоз», «жук, лимузиново блестящ». Горит на солнце брусничник, стряхивают брызги от ручейков васильки, драит панцирь жук, и курится густой аромат запахов. Стихотворение недаром называется «Звучанье запахов и красок». Уже в самом названии заключена катахреза – смешение трёх способов восприятия мира, и она же встречается в самом начале, во второй строке «В сени трущоб дурман орешнев», объединяя в себе всё, что можно увидеть и вдохнуть. «Орешневый» – редко используемый, но красивый эпитет, обозначающий тёмный буро-жёлтый или коричневый цвет. Как не поддаться обаянию пёстрых красок, музыке ручьёв и благоуханию ароматов! Вот и получается, что здесь мир расшит цветом, а запахи – звучат...
К пейзажу и запахам тайги сразу присоединяются аллитерации, игра звуками – не случайно здесь как бы зашифровано «чу!» («забубенят ручьи», «расставлены силки паучьим ханом»). Если не поспешишь, а трепетно замрёшь, всё сам услышишь – «ур-ру» лесных горлиц («трущоб», «дурман», «мураш», «вокруг», «брусничник»), уютное жужжание «зж-ж» жуков, пчёл и шершней («жук», «жертвенно», «розовее», «стрекоз», «звякнут», «языческих», «позавидует», «лимузиново»), шуршание листвы и копошение насекомых («орешнев», «мураш», «шершень»), бубенцы ручьёв («побудкой», «забубенят», «Челубеем») и рокот близкой реки («розовее рос», «корыт», «горит», «мойдодырово опрятен»). Весь мир залит розовой ранью и радостью («рассветы», «расставлены», «овраговых», «рани»), так что нарастание звуков перерастает в гиперболу (преувеличение) «Побудкой звякнут васильки». И как им не звякать, если дрожат и стряхивают мелкие брызги с лепестков маленькие колокольчики, вброд переходящие ручей, если кучерявая зелень, купаясь в воде, вся в дымке от летящих капель... Пробуждайтесь, вставайте, все букашки и зверюшки, утро пришло! Вон уже солнце выкатывает на небо свой золотистый бок, вон летят навстречу его золотые вестники-лучи! Ну а сплошная аллитерация «п-п-п» («Надраивает панцирь-плащ – пусть позавидует приятель!») в начальных буквах двух строк – в сочетании с радостью – сливается в общем хоре в гудение «п-п-пора-а...».

Гармоничность и стройность стиха поддерживается с помощью изоколонов – параллельного распределения частей речи в рядом стоящих словосочетаниях или предложениях («Лес глицериновых стрекоз. Мир мураша...», «лимузиново блестящ и мойдодырово опрятен», «звякнут васильки, забубенят ручьи...»). И недаром! Ведь это только подчёркивает, как гармонично слажен и пригнан друг к другу каждый уголок лесного мира, как совершенно всё под резцом искусного Творца. Здесь лишь одно отклонение – ретардация, намеренное отвлечение, изгиб мысли: «Пусть позавидует приятель!» – думает жук, надраивая свой плащ.
Что интересно, способ рифмовки меняется именно в третьей строфе – там, где намечается поворот от, так сказать, «общей картины», фона, к изображению конкретных представителей тайги. Сейчас на смену толпам мурашей и роям пчёл, кроме щёголя-жука, заявится «пестун» – устаревшее от «наставник, воспитатель» (прозвище Хозяина тайги – медведя).
Образная система очень богата:
– сравнения «Рассветы розовее рос», «лимузиново блестящ и мойдодырово опрятен», причём в последних редкий вид – сравнения, образованные с помощью наречий;
– совершенно неожиданный эпитет «глицериновые стрекозы»;
– аллюзия, ссылка на историческое лицо «Паучьим ханом Челубеем»;
– олицетворение «Брусничник жертвенно горит»
– и несколько метафор: «сень трущоб», где под трущобами подразумевается чаща, глухой уголок первобытного леса; «паучий хан»; «овраговые корыта», т.е. корыта оврагов; наконец, расширенная метафора «Огнём языческих преданий брусничник... горит».
Бросается в глаза, что в этом отрывке несколько слов, в какой-то мере являющиеся авторскими неологизмами: в целях усиления выразительности от слова «овраг» Игорь изобрёл прилагательное «овраговые», а от существительных «лимузин» и «Мойдодыр» – наречия и сократил полное прилагательное, обозначающее цвет («орешневый»), до его краткой формы, что обычно не принято.
Поэт подбрасывает слова и жонглирует ими, словно цветными камешками: ах, ты наречие? Что-то ты о себе слишком возомнило! Сейчас ты у меня перейдёшь в обслуживающий персонаж и поможешь образовать сравнение!

Уж солнце гонит пестуна
Умыть велюра шевелюру.
И вот в реке отражена
Его мордастая натура.

Он видит игры харьюзов
И чутко шевелит ушами.
Ночною влагой орошаем,
Над речкой воздух бирюзов.

Изгибом русловых куртин
Мозаичная льётся зелень,
И ветер весело свирелен,
Как скоморошечий мотив.

И вот появляется пестун, тоже послушный зову побудки (отсюда и метафора «солнце гонит») и принимается умываться, довольно фыркая. Сияет омытое ночной влагой бирюзовое небо, по берегам волнуется под ветром зелень, в воде играет и резвится рыба – хариус, или, как пишет Игорь, употребляя местное название, харьюзы. А медведь за ней внимательно наблюдает, чутко шевеля ушами. Идиллия!
Автор не изобретает здесь новые аллитерации, а продолжает интуитивно усиливать строчки радостью, рокотом волн, зовом лесной горлицы и зудением мошкары, жуков и пчёл. Так и образуется гармония целого, когда каждая часть подчинена общей задаче и вписывается в общую, единую картину.

Смотрите, как нестандартны эпитеты. В частности, в сравнении «И ветер весело свирелен, как скоморошечий мотив» их аж два, ещё один – весёлый и задорный, из разговорного слоя лексики – использован в эпизоде с медведем («мордастая натура») и один – «мозаичная зелень» – рисует разнообразие опытным взглядом художника. А усиливающий его глагол создаёт метонимию «зелень льётся», поскольку зелень, спускающаяся к самой воде и окунающая свои ветки в реку, как бы принимает на себя её свойства.
Кстати, «скоморошечий» – не просто эпитет, но тоже авторский неологизм: его обычный вариант – «скомороший».
Ради чего создаются такие, совсем необязательные, неологизмы, которые зачастую в дальнейшем не только не входят в речь, но не повторяются и автором? Да просто от удали поэтической, молодецкой, от азарта. Иногда они удачно вписываются в контекст, вот как здесь. Бывают и перехлёсты. Так что, зная свою увлекающуюся натуру, автору лучше за собой в этом плане присматривать, – если он, конечно, способен работать над словом.
Скажем, Велемир Хлебников, азартно докапывавшийся до самых основ языка и значения первоначальных, исходных фонем, а потому неустанно экспериментировавший, в связи с условиями жизни и быта просто не имел возможности работать над черновиками, и его многочисленные перехлёсты в рукописях так и остались не исправленными. А друзья, впоследствии их обнародовавшие, естественно, ничего не меняли.
Не думаю, что мы можем относиться к себе с такой же нетребовательностью, наши условия жизни нас не извиняют. Поэтому не устану повторять: не подражайте великим в их слабостях, они своих авторов тоже не украшали. Берите у великих их новаторство, их горение Поэзией и неистовую жажду творения нового слова. Собственно, именно великие авторы и создают речь вместе с народом, оттачивая, доводя до блеска его интуитивные догадки и внося свои, обдуманные в часы ночной бессонницы, открытия.

Как у Игоря всегда, есть и нетривиальная лексика – кроме авторских неологизмов, ещё «бубенить» – звонить, трезвонить, разносить вести; «мураш» (разговорное) и «сень» (старославянское) – крона или ветви деревьев, образующие полог, шатёр, укрытие для человека. Поэт смело сочетает слова с местным колоритом («пестун», «харьюзы») с лексикой устаревшей («куртины», что значило «цветочные грядки», и «рУсловый» вместо современного «русловОй»). И архаизмы у него не настолько возвышены и высокопарны, чтобы вступить в противоречие с окружением.

Надо отметить, что в двух последних строфах первой части у автора опять происходит смена рифмовки с перекрёстной на опоясывающую, но т.к. дальше следует уже вторая часть, сменившая и саму тему, то выглядит это естественно.
Если же говорить о рифмах, то посмотрите, какие они разные!
– поглощающая рифма «силки – васильки»;
– внутренняя рифма «умыть велюра шевелюру» оказывается, к тому же, и поглощающей;
– рифма с передвижением «орешнев – шершня»;
– с усечением «приятель – опрятен»;
– с раздвижением и передвижением «рос – стрекоз» и «бойчееЧелубеем»;
– с раздвижением и усечением «ушами – орошаем»;
– абсолютная рифма «корыт – горит» (замещение ы/и);
новая рифма «куртин – мотив» с незаметным различием в последней букве;
– рифма с компенсацией «зелень – свирелен» («з» и «р» не совпадают, но «р» хотя бы является звуковым аналогом к рядом стоящей «л», они считаются чередующимися и взаимозаменяющими друг друга, так что «р» берётся не от фонаря). А вот «шевелюру – натура», конечно, рифмоид.
Здесь лишь два рифмоида, т.е. околорифменные сочетания, бедные созвучием рифмы: «рани – преданий», «плащ – блестящ».
Игорь Гордиенко творит, пробует, ошибается, но и создаёт воздушные замки звуков, так ладно звенящие лесной мелодией.

Для меня разбор произведения на составляющие, внимание к мелочам не является, как для поверхностных ценителей поэзии, «разложением» живого на частицы и «ковырянием». Я точно так же, как и вы, влюбляюсь в произведение целиком, во всё его звучание. И оно остаётся во мне, чтобы вновь и вновь всплывать в памяти, доставляя минуты тихой радости. Зато я могу и оценить что-то удачное, оригинальное, не подмеченное другими, и порадоваться за автора вдвойне, глубоко понимая его достижения и то, что именно он внёс своими стихами в русскую поэзию. Готовы ли те, кто не терпит «разложения» творчества на составляющие, аргументировано объяснить, чем на общем фоне выделяется тот или иной поэт? Да, конечно, очень важно и содержание, нестандартные мысли. И их я в разборе всегда обязательно отмечаю. Но и мимо удачных художественных средств проходить не стоит.

...Мы отгорожены с тобой
Хребтом текущего момента,
Дурной скабрёзностью брезента
От плоти яро-заревой.

Но, к счастью, в жизнь вовлечены
Кровоброженьем из отчаянья,
Пришли сюда с тобой нечаянно,
Содрав личины и чины,

И, помня свет софитных рамп,
Преемственности поколений, –
Законом игр, где царь есть раб,
Сидим, молчим, обняв колени.

И небо пялится на нас,
И мы грустнеем виновато.
Друг друга разлюбив на час,
Ждём полыхания заката!

Здесь уже не рассвет, а закат, не обитатели леса, а мужчина и женщина. И не идиллия, а сложные, противоречивые чувства пытающихся понять себя и друг друга людей. У Игоря Гордиенко осталась лишь одна баллада, которая полностью вписывается в разряд «любовная лирика» и является жемчужиной его творчества, – это «Лесная сказка», я разберу её в другой статье. Остальная же интимная лирика, как и это произведение, не лишено того, что вызывает боль.
Вот потому я и считаю, что вклад Игоря в поэзию окуплен ценой его жизни, ведь его жизнь и творчество абсолютно неразрывны. Как его отношения с женщинами были противоречивы и неоднозначны, так и произведениям присуща недоговорённость, смятение, любовь и отчаяние вместе.
Это отразилось даже на уровне аллитераций и художественных тропов – я уж не говорю о лексике! «Скабрёзность» означает непристойность, грязь, «клубничку», похабщину, сальность, циничность – всё, что вмещается в понятие временной привязанности, преходящих чувств. Выбрав ей определение «дурная» и аллитерационную пару «брезента», поэт ещё более усилил впечатление от этого слова, недаром сразу же за ним стоят «плоть» и «кровоброженье». Отсюда и начальная рифма «Сидим, молчим, обняв колени», и рассыпанные аллитерации с гр-кр-хр-др-пр, производящие впечатление препятствия, разобщённости, и просторечное «пялится», и разговорное «грустнеем», т.е. все средства, какие только могут передать разъединение между людьми и их внутреннюю душевную дисгармонию. Даже «ро» – уже не рокот волн, а раздражённый ропот, а «ур-ру» – не воркование лесной горлицы, а предупреждение: рушится счастье. О чём взывает «по-пр» в третьей строфе? Если это и напоминает «пора» из первой части, то пора теперь настала другая – не побудка, но трещина (вот и «тр»!), полымя хаотичных чувств.
Изоколон «Хребтом текущего момента, дурной скабрёзностью брезента» как художественный троп состоит из двух метафор. Но он не только фигура речи: как топорщатся, выпирают здесь «тр-др» среди остальных звуков, так отгорожены своим молчанием прислонившиеся друг к другу люди и друг от друга, и от вечного неба с его цветущим огнём заката, и, в конечном счёте, от себя самих.
«Плоти яро-заревой» – какой роскошный перифраз захода солнца... Но нем для этой пары закат. Ничего не говорит их сердцу огонь Вечности. Даже «свет софитных рамп» (свт-сфт, аллитерация света), также как пара рассвет – закат, оказались противопоставлением искусственного – живому, природному.

Предложение «Законом игр, где царь есть раб, сидим, молчим, обняв колени» явно содержит солецизм – невольную ошибку, нарушение законов грамматики, поскольку нельзя «молчать законом»: не хватает предлога «по», да и «закон» должен стоять в Дательном падеже.
Откуда здесь «свет софитных рамп», «закон игры»? Мы, конечно, можем делать допущения личностного плана, тем более что в творчестве поэта есть и другие стихи, посвящённые театру. Возможно, и внутренняя, поглощающая, разноударная рифма «личины и чины» здесь не просто так, а указатель на звезду из местной артистической среды, поскольку уж к Игорю-то слово «чины» никак не отнесёшь. Тем более – «царь есть раб» (видимо, раб страсти). Страсть от «отчаяния» – не самый лучший вид любви. И «з-зл» в строчках – конечно, уже не только мошкара, но злость и обида.
Но поскольку мы ничего не знаем, а допуск есть лишь допуск, лучше смотреть на эти слова с философской точки зрения.
Кстати, «царь есть раб» – аллюзия на слова Державина:

Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь – я раб – я червь – я бог!

Об этой преемственности поэтических поколений и говорится в стихотворении Игоря.
Что противопоставлено жизни, что искусственно? Людские раздутые страсти и самомнения? Надуманные любови? Мгновенные сближения и временные связи? Но это есть и в природе. Цитируя Державина, Игорь Гордиенко хотел сделать акцент на другом – на том, что человек есть не только плоть и не столько плоть (червь, раб). В нём есть и что-то от высшей природы (царь, бог), а значит, он должен быть царём своих страстей! Природа не ведает вины, люди же «грустнеют виновато», потому что им дано чувство различения добра и зла, они способны ощущать свою вину и неправоту. И делать или не делать выводы.

«Небо» (Витим, 1992) – стихотворение практически того же периода.
Это потрясающее расширенное олицетворение на полторы строфы – художественный образ неба и тайги и в то же время монолог-обращение к небу.

Небо завтракало брынзой облаков,
Ело жадно – словно грабежа боясь,
И туманов горных козьим молоком
Запивало, чуть ли не захлёбываясь.

И объелось, бедное, до тошноты нутра,
На матраце лесов завалилось спать...
Разве можно, небо, обжираться с утра?
Непростительно так головотяпствовать!

Мне бы ваших забот молодецкий резон
Да досужих забав благоденствие –
Как медведь глушит росторопь харьюзов
Хитрованом в реке браконьерствуя.

Мы с ним, может быть, где-то... – в дальней родне...
Но клянусь интуицией Бергсона:
Вам бы, небо, заботы мои, ну а мне...
Мне бы – ваши заботы небесные.

Анапест с перекрёстной рифмовкой. Но странная система с чередованием длины строк: 12 и 11 сменяются на 12 и... снова 12. В следующей строфе то же самое, но первая строчка – с ещё более сильной гиперметрией: 13-11-12-12. Особенно сильных расхождений целых три на четыре строфы! И при этом в процессе чтения, хоть молча, хоть вслух, буквально не воспринимаешь такие места как сбой. Что это? Чары поэзии? Магия шедевра? Но факт остаётся фактом. И стихотворение-то на первый взгляд – просто шутка, а не нечто глубинное, и маленькое оно, лаконичное такое, а сбоев не слышишь, запоминаешь всё на лету, и впечатление – колдовское. В чём загадка?
В мастерстве? Но о каком совершенстве и мастерстве можно говорить, когда такая чехарда... Тогда – в силе подспудных чувств, затаившихся среди строк? В особенности поэтического голоса? А в чём выражается он, особенный голос?
Неужели только фигурами речи? Ну да, здесь внутри олицетворения мы можем выделить три метафоры – «брынза облаков», «туманов горных козье молоко» и «матрац лесов», сравнение «Ело жадно – словно грабежа боясь» и гиперболу «Запивало, чуть ли не захлёбываясь». Есть чрезвычайно интересно построенные предложения:

Вам бы, небо, заботы мои, ну а мне...
Мне бываши заботы небесные.

Это одновременно изоколон (совпадение слов в начале строк), симплока (совпадение слов в средней части) и хиазм, т.е. обратное расположение членов.

Или дело в красоте рифм? Рифмы у автора:
– составные: «нутра – с утра», «родне – а мне»,
– с усечением «рг»: «Бергсона – небесные»,
– разноударная: «боясь – захлёбываясь». Фактически здесь первое слово рифменной пары рифмуется с безударным окончанием второго, а ударение падает совсем на другой слог. Такие рифмы я называю провокационными. Они действительно революционны и масштабно раздвигают возможности рифмовки. Но в них ли соль?

Скорее удивляет намеренное смешение, с одной стороны, грубой разговорной, сниженной лексики и просторечий, а с другой, лексики устаревшей, буквально архаизмов, вместе с философскими понятиями. Это то, что поражало в самом Игоре Гордиенко всех, кто с ним знакомился. Язык среды, в которой он жил и работал, абсолютно естественно уживался в нём с невероятной начитанностью. Вы только посмотрите на это лихое разнообразие:
– «захлёбываясь»: разговорное,
– «обжираться»: разговорно-сниженное,
– «головотяпствовать»: разговорное,
– «резон»: разговорное устаревшее, означает «смысл»,
– «благоденствие»: устаревшее, означает «благополучие»,
– «харьюза» вместо «хариусы»: местное,
– «росторопь»: древнерусское, диалектное, означает «проворство, сноровка, ловкость в работе»,
– «хитрован»: просторечное, означает «хитрый, пронырливый»,
– а «интуиция Бергсона» относится, скорее, к терминам: Бергсон – французский философ и психолог, представитель интуитивизма (отсюда «интуиция»).
Выходит такой себе рабочий парень, покоритель тайги, золотодобытчик или лесоруб, рыбак или строитель, и сражает вас философскими цитатами и народными сокровищами речи из далёкого-далёкого прошлого. Каково!

Вторая часть стихотворения выдержано в форме апострофы – обращения к неживому. К неживому ли? Не являлось ли для Игоря это Нечто вверху живым? «Мне бы – ваши заботы небесные»...«Мне бы – ваши» – потому что человечьи более тяжкие? Или потому что повелевать землёй и облаками возвышенней и почётней? Небо – это небо или Небо?
И как всё усыпано аллитерацией «заб-за-аз-зо-оз». Прописаны дословно в нём «заботы» и «забавы», а вот что кроме – озноб? забвение? озон? зов?
Я бы сказала, всё это вместе. Озноб от внутреннего одиночества, не сложившейся семьи и быта, от его забвения на родине. Желание забыться и развлечься, сжигая себя в вихре простых грубых удовольствий. Жажда озона, свежего дыхания в жизненных поворотах, открытий и свершений в однообразной судьбе, которая менялась только географически. Зов неба, слишком ранний и не дающий сбыться.
Может, и правда, не хватало интуиции, чтобы правильно оценивать тех, кто окружает? От этого порой ох как много зависит...
И что же, получается, что это не шуточное стихотворение?! И в нём не насмешка, а тоска... бравада... зависть... надежда?!

«Тайга» (Витим, 1991). В таёжных стихах Игоря большинство – витимские, это – самое раннее из них. Снова, как и в первом («Звучанье запахов и красок»), идёт четырёхстопный ямб, перекрёстный способ рифмовки. По построению можно разделить на три части.

Над вечной памятью таёжной
Туман беспамятно повис.
Всевышней помощью ухоженный,
Благоухает барбарис.

Негромко дзенькая ключами,
Ручей окрест омыть спешит
Струями, брызгами курчавыми
Нехитрой мари колорит.

И оживает под берёзами
Хлопотный день семейства ос.

Берёзы известны всем, барбарис тоже (если не видели воочию, то уж точно видали на обёртке конфет), марь – высокое растение семейства амарантовых, с большими тяжёлыми кистями на верхушках, растёт в виде полукустарника.
И да, мы уже с вами в тайге – всего лишь благодаря названиям. Вот только Украина у Игоря зря прорывается: «дзенькая» лучше было бы без нужды не употреблять, «звякая» ничем не хуже.
«Памятью – беспамятно» – с одной стороны, антитеза, противопоставление. С другой, почти симплока. Во всяком случае, фонетически «памятью» и «беспамятно» в центре соседних строк полностью совпадают по корню, по своей основе: «памят».
Метафора с ироничным звучанием «Всевышней помощью ухоженный» скорее предполагает апофазию, противоположный смысл, а именно, то, что барбарис благоухает и без всякой заботы, нашей тем более, и чем меньше мы в его жизнь вмешиваемся, тем лучше.
Очень хорош подбор слов в словосочетании «нехитрой мари колорит». Сам эпитет «нехитрая» как бы преподносит марь как простое, незаметное растение. В сущности, у автора здесь конкретный полуцветок-полукустарник принимает на себя роль обобщающую и выступает за все незаметные, рядовые таёжные цветы. И красота их в том, что они разные по форме и цвету, а общий колорит складывается в пёструю и яркую картинку. Как точно здесь подходят друг к другу все слова: нехитрая марь, благоухать, ключи, окрест, оживать – нейтральная и слегка приподнятая устаревшая лексика.
Хорош и эпитет «курчавые брызги». Одно слово – а как удачно рисует ручей, разбрызгивающий подскакивающие и оседающие на цветах водяные капли! Звенит-бежит вода, рассеивая мельчайшие частицы, которые стоят над цветами словно туман, но, играя на солнце, только ярче делают их нехитрую окраску.
Возникшая как некое подобие звукового подхвата (анадиплосиса) аллитерация «руч-люч» в конце строки и в начале следующей подчеркивает уже не окраску, а звучание. Картинка становится ещё и музыкальной. А метонимия «оживает под берёзами хлопотный день семейства ос» дополняет журчание жужжанием.
Интересно, что можно рассматривать выражение «Негромко дзенькая ключами, ручей... спешит» и как олицетворение, поскольку ручей приобретает здесь вид рачительного хозяина, спешащего с утра с ключами по хозяйству: в подвал, погреба, амбар... Но тогда вся фраза сразу становится симфорой, приобретая одновременно прямое и переносное значение.
Здесь есть несколько аллитераций «ж» и «з», но в основном идёт одна расширенная аллитерация «бр-бл-б» («Благоухает барбарис», «под берёзами»).
Научен горькими курьёзами,
Я не достану папирос.

Замру гранитным изваянием,
Лишь подмигну бурундуку,
Глазеющему в отчаянии,
Меня завидев, на суку!

Я здесь чужой, меня не ждали,
И, вечный их покой нарушив,
Зверью, величественным далям,
Деревьям, сопкам – я не нужен!

Прости, надломленная ветка,
Убитый гриб и муравей,
За то, что так преступно метко
Ступил подошвою своей.

Я ухожу, пустой, нездешний,
В канцерогенность смогосфер,
Незлой, убогий и потешный,
В грехе погрязший Гулливер.

Две первые строчки – перифраз, передача окольным путём неудачного приключения. Понятно, как осы уважили автора за папиросный дым. Иногда совсем не нужны подробности, которые заставляют отвлекаться от происходящих событий и обращаться в прошлое, совершенно забывая про основную идею произведения. Тем более когда эти подробности несут совсем другую эмоциональную окраску. Как здесь: прошлое приключение вызвало бы смех, а стихи-то грустные... Перифраз в таком случае как нельзя более кстати.
Сравнение «замру гранитным изваянием» (т.е. как изваяние) – самоирония, уже в ней одной прорывается больное отчаяние от своей чуждости этому гармоничному и прекрасному миру, от невозможности в него «вписаться». Нет, не бурундук глазеет (разговорно-фамильярное) на невиданного пришельца – это сам автор, замерев, с отчаянием смотрит на бурундука, не зная, как сказать, что не причинит ему зла, что бояться и прятаться не стоит. Видите, сколько разочарованных «у-у-у» скопилось на такой маленькой площадке одной строфы? «Подмигну», «бурундуку», «глазеющему», «на суку». Не случайно и бурундук-то выбран, а не, скажем, белка. «Я не ну-у-ужен! – горько стонет душа поэта. – Не ждали, да-да-да...» («ждали», «далям», «деревьям»). И не звали («изваянием», «завидев», «замру», «курьёзами») его ни зверье, ни величественные дали, ни сопки. Всё, что захватило Игоря своей неподдельностью, существует вне и не собирается включать, вбирать его в себя, приобщая к своей гармонии.
Эпитеты «надломленная» и «убитый» в апострофе звучат как приговор человеку, не умеющему даже шагу ступить, не причинив зла природе. Потому и возникает катахреза «преступно метко ступил подошвою» вместе с аллитерацией «ступ». «Преступно метко» – слова не с противоположным, но с резко различным значением. Меткость преступна, когда речь идёт не о спорте, но об убийстве, даже нечаянном. Преступник преступает, переступает через закон, а человека наступает на живое, куда бы ни ступил. Он виновен уже тем, что просто несовместим с покоем мира. Даже естественная среда его обитания (авторский неологизм «смогосферы», термин «канцерогенность», образующие единую метафору) несёт в себе горе, в погоне за успехом и процветанием человек истребляет всё вокруг, словно поганец, закореневший грешник. Потому и использованы аллитерации «ог-го» («канцерогенность смогосфер», «убогий») и «гр» («горькими», «гранитным», «гриб», «в грехе погрязший Гулливер»). Последнее слово – пример антономасии, употребления собственного имени в качестве нарицательного. Грех, грязь, грусть... И себе как представителю рода человеческого Игорь Гордиенко подбирает очень незавидные эпитеты: «пустой, нездешний... незлой, убогий и потешный, в грехе погрязший».
Именно в этой части, самой важной для идеи произведения, и происходит возвращение к первоначальному размеру строк, который со второй по пятую строфу был сильно сбит. 
Сказать, что неравномерность произведения не чувствуется, нельзя. Вот как раз в «Тайге» это бьёт по слуху. Но, вне зависимости от данного несовершенства, стихи красивые и очень важные. Итак, давайте посмотрим, чем завершается стихотворение и каков вклад в него последней части.
...Над вечной памятью таёжной
Туман беспамятно повис,
Где, Божьей помощью ухоженный,
Благоухает барбарис,

Где, в вечном страхе подвизаясь
Извечным смертником судьбы,
Следы запутывает заяц,
Сшибая ягоды-грибы,

Где зябнут мётлы туберозы
И цедит солнце медонос.
Росой заплаканы берёзы
И жёлтых листьев купорос.

Как видите, возвращается не только размер: здесь явно почти полностью повторяется первая строфа, благодаря чему возникает один из основных видов параллелизмов – кольцо. Произведение оказывается закольцованным. Собственно, различие лишь в одном слове: «Всевышней» изменено на «Где Божьей», остальное идентично. Но именно эта замена позволила автору использовать зевгму – способ построения сложного предложения, когда один из его членов (чаще – сказуемое) находится только в его начале (или, наоборот, в самом конце), а в остальных строках просто подразумевается. В данном случае многократно пропущено обстоятельство места, вместо него в начале оставшихся строф стоит союзное слово «где» и продолжается описание тайги.
Употребляется Игорем и приём «голофразис» – сращение нескольких слов в одно, с помощью дефиса или без него, с образованием единого понятия («сшибая ягоды-грибы»).
Уже становится понятным, зачем применяется аллитерация «бр-бл-б», тем более что здесь она подкрепляется новыми сочетаниями «з» и «в». Только уже не зовом это оборачивается (меня не ждали, меня не звали), а «извергом» («извечным», «подвизаясь», «зябнут», «заяц», «запутывает», «заплаканы»). Человек как вид – давно болен агрессией. (Этот вывод, но в афористичной форме Игорь сделает в другом стихотворении таёжного цикла.) Современный человек для природы – изверг, да и для своего собрата-человека – зверь. Да, изначально он задумывался как более совершенное и разумное животное, что и позволило ему однажды вообще выйти из животного мира и создать свой – трудящийся и мыслящий. Но на данном этапе он переживает глубокую и очень серьёзную болезнь, его охватил зуд разрушения. Разрушения всего – государств, религий, морали, норм поведения, даже семьи как ячейки общества, а прежде всего – себя самого. И для того ему дано множество средств своего оглупления: пьянство, наркотики, погружение в виртуальный мир, отрешение от серьёзных книг как от мудрости, накопленной человечеством, разнузданность, неуважение себя и всех остальных, а культуры как таковой – прежде всего. Повсюду противостояние, разобщённость, грубость, оскорбления и притеснения, повсюду идёт борьба, духовная брань, если выражаться в старинном стиле. Борьба, боль, насаждение духовного рабства, стремление подчинить... И что мы в результате видим?
Снова Державин: «Я царь – я раб – я червь – я бог!». Останется ли от человечества брак, негодный вид, отброс природы, или же оно пройдёт критический этап своего развития (отроческий максимализм), обретёт равновесие и расцветёт?
Игорю тоже хотелось надеяться, что произойдёт последнее. После строфы с обильными аллитерациями страха («стр-срт-с») идёт самая последняя строфа с «роз-рос» – аллитерацией, в ряду которой Россия, роза, роса, солнце, медонос, осы – цветущая страна с цветущей живой природой.
И здесь снова чувствуется близкое знакомство с природой, появляются биологические термины, в частности медонос – растение, выделяющее нектар и пыльцу и посещаемое пчёлами, и тубероза – растение с клубневой системой («царица ароматов», «хранительница запаха»), которые сочетаются с разговорным «сшибая» и устаревшим «подвизаясь» (усердно заниматься чем-то, отличаться в чём-либо). Да уж, это не среднестатистический гражданин городов, знающий природу только, так сказать, вообще и разделяющий её на «цветок» и «травку».
Хороша метафора «цедит солнце медонос»: растение-медонос питается солнечными лучами, как бы цедит их, пропускает через свою оболочку, сквозь поверхность листьев. А другая – «купорос листьев» – уже прямая, нехитрая метафора, основанная на окраске осенних листьев, которая связана с ядовитыми веществами и разложением.
Купорос, кстати, хоть и помогает в борьбе с вредителями, но сам по себе является сильным ядом, и не только для насекомых, но и для человека, который ест плоды с обработанных им деревьев, а в плодах – накопленный яд. Так что мы сами загнали себя в медленные, но неумолимые смертники, придумав, как нам кажется, лучший способ избавляться от вредителей. Я сейчас не только о купоросе говорю, а о минеральных удобрениях, ядохимикатах и пестицидах вообще. Возвышенный слог со «смертником судьбы» не просто так возникает, а показывает, насколько сильно это волновало поэта.
Вы знаете, что есть совершенно естественный путь избавления от сорняков и вредных насекомых? Вы слышали что-нибудь о земляных шмелях, опыляющих парниковые растения, о боевых клещах, клопах и осах, паразитирующих на урожайных вредителях? В некоторых странах их разводят специально для плантаций. Но ведь проще травить всё вокруг себя вместе с собою...
«Рос-роз» или «раб, червь» – это, конечно, хорошо, – а всё-таки ядовитый «купорос» и олицетворение «Росой заплаканы берёзы» вопрос о будущем человечества оставляют открытым.

«Лось» (Нерюнгри, 1983) продолжает тему взаимоотношений человек – природа. Стихотворение короткое, написано в совершенно реалистической манере, художественных образов мало, и вообще ничего сложного. Ну, олицетворение самое обычное («задремавших в глуши своей дерев»), эпитет («тяжеловесно корпела»). Даже рифмы простые, а преобладают рифмоиды, и есть самая настоящая лжерифма «зябко – палатку» (совпадение только по гласным не есть рифма!). Впечатление же – огромное. Такие бы стихи – да в школьные хрестоматии, огромная бы польза была.

Над вечной мерзлотою туман окутал зябко
Забытость задремавших в глуши своей дерев.
Вдыхая чутко воздух, наткнувшись на палатку,
Вдруг лось остановился, на миг остолбенев.

Он никогда не видел подобного творенья
Природы, а быть может, и выдумки людской,
И мысль тяжеловесно корпела над решеньем
Загадки, так внезапно нарушившей покой!

Оттуда горько пахло крепчайшим чаем с мятой
И громко доносился транзисторный галдёж.
И он пошёл сторонкой, огромный и сохатый...

В палатке было двое, угрюмых, бородатых.
Один ружьё готовил, другой – топор и нож...

На этот раз размер идеально ровный, никаких отклонений – ямб на протяжении всего произведения, способ рифмовки – перекрёстный.
В тексте три слова из разговорного слоя лексики: остолбенев, корпела, галдёж. Как обычно у Игоря, они прекрасно увязаны с лексикой устаревшей (дерев), технической (транзисторный) и возвышенной (творенье). Вот уж чего у автора не отнимешь, так это свободного сочетания всего со всем в идеальном равновесии!
Очень помогают красоте стиха аллитерации. Не только на содержании, но и на психологическом моменте и звукописи держится впечатление от этого маленького шедевра. Поэт старался подбирать слова со смысловыми созвучиями – звуками, к которым подходит только одна конкретная ассоциация, являющаяся смысловой для данного стихотворения. Например, «дре-дер» однозначно вызывает в памяти «деревья» и «дремать», «ост» – «остановиться», «остолбенеть», «шь-ши» – «глушь» и «шиповник», «гор-гро» – «горько», «громко», «огромный». Лично мне в отголосках от «гор-гро» – словах «корпела» и «творенья» – слышится «корысть» и «вор». А «ру-ур» – в этом контексте, конечно, «ружьё» и «рушить», поскольку ни о каких красотах тайги речь не идёт. Показательно, что «загадка», о которой говорится в центральной части («И мысль тяжеловесно корпела над решеньем загадки, так внезапно нарушившей покой»), разрешается в самом конце, и там же расположены «угрюмых», «ружьё» и «другой».
Красиво, когда аллитерации не рассыпаны по строчкам, а стоят рядом: «наткнувшись на палатку», «забытость задремавших». Или когда две соседние строчки начинаются с одной аллитерации: «Вдыхая чутко воздух» и «Вдруг лось остановился».

Но всё в основном всё-таки держится на психологическом моменте: поэт думает вместо лося, за лося, который впервые столкнулся с людьми, и от этого получается такое удивительное чувство – ощущение предательства и вины одновременно. Когда читаешь, всегда воспринимаешь вместе с автором, т.е. так, как это чувствует автор. А поскольку Игорь Гордиенко здесь мыслит и чувствует именно таким образом, как это бы ощущал лось, то западня словно готовится лично для тебя. Представителей одного с тобой вида – человечества – воспринимаешь самыми настоящими предателями, ведь они, первые вестники цивилизации в тайге, т.е. в другом, не нашем мире, выступают и от твоего имени тоже и демонстрируют, что мы – изощрённые, коварные и жестокосердые убийцы, хищники высшего разряда, убийцы не из необходимости, а по призванию. И как от этого тошно и противно... Это всё равно как встреча двух цивилизаций, стоящих на разных ступенях развития: скажем, американские аборигены и конкистадоры – чудовищная история массовых убийств и долговременного насилия, за которую, по-моему, людям цивилизованным должно быть до сих пор очень стыдно...
Должно быть. Но не стыдно. И этим двум не стыдно. И всем нам не стыдно разрешать отстрел крупных мирных животных, которые абсолютно ничем нас не задевают. Это не лисы и хорьки, которые способны таскать кур, не дикие хрюшки, которые забредают на огород за вкуснятинкой, не волки, которые в голодное время и на людей могут напасть, а гармоничные, спокойные и величественные красавцы-травоядные. Ими любоваться должно, восхищаться, а не питаться... Вы же не будете рубить прожившее тысячу лет и до сих пор могучее мамонтово дерево, чтобы костерок смастерить? Так зачем стрелять лосей даже в «разрешённый сезон», если можно просто наловить рыбы? Атавизм сохраняется в мозгах и законоведов, и специалистов-экологов, которые «дают добро». Хотела бы я посмотреть, какими глазами уставятся на них их собственные маленькие дети, если при них любимые папы будут с топором в руках разрубать убитое животное и разделывать тушу! Смотри, мол, сынок: головку – сюда, ножки – отдельно... Зрелище не для слабонервных – для садистов. При этом садистом никто из них себя не считает.

Три стихотворения посвящёны труду преобразователей Сибири – современников Игоря, его товарищей по работе. На мой взгляд, тема уникальная. О комсомольцах-добровольцах вы прочтёте с избытком, – а попробуйте, найдите посвящения золотодобытчикам, лесорубам, дорожным строителям и другим «свободным профессиям» широкого спектра, имя которым просто «таёжный рабочий»!
Самое неистовое произведение из трёх – «Мониторщик» (Запорожье, 1999). Этот термин означает «горнорабочий», в том числе золотодобытчик.
Размер – амфибрахий, перекрёстные рифмы. Что касается построения, по смыслу и настроению произведение можно условно разделить на две части.

Стоит, как матрос у штурвала,
Врезаясь в породную толщу
Струёю победного шквала,
Весёлый и злой мониторщик!

Насосы гудят, привывая.
Грохочет бульдозер, кобенясь.
Стремится вода золотая,
Заглиниваясь и пенясь.

И солнечны брызги и кварцы!
И взнузданы дали и ветры!
Ну как ему не наслаждаться
Процессом зонального спектра?!

Обратите внимание на глаголы: врезаться, гудеть, привывать, грохотать, кобениться, стремиться, пениться, взнуздывать, врезаться, наслаждаться. Ярость, бешеный напор, усмирение стихии – и наслаждение. Человек – покоритель и преобразователь природы: первое – страшно, второе – прекрасно, два в одном. Эмоции шквальные и противоречивые, но всё едино и слито.
Много терминов и просто научно-технической лексики: «порода» (имеется в виду – содержащая золотые частицы), «мониторщик», «насосы», «бульдозер», «кварц», «заглиниваться», «процесс», а особенно – «зональный спектр» (даже не рискну перевести на человеческий язык, сама в этом профан), сравнение – и то профессиональное: «Стоит, как матрос у штурвала»! С другой стороны, в олицетворении «Грохочет бульдозер, кобенясь» есть и просторечие («кобениться» означает упрямиться и ломаться, образно говоря – взбрыкивать, выделываться).
Какие чувства и ощущения здесь задействованы? Много звуков, характерных для техники, мы их буквально воспринимаем на слух. Есть цвета – срабатывает зрение: «золотая», «солнечны» – слова яркие и светлые. Но есть и напрямую названные чувства – в глаголе «наслаждаться», в эпитетах «победный», «весёлый» и «злой». Даже не знаешь, чего больше и как на это реагировать, если одновременно ты ощущаешь азарт труда, радость от того, что человек так мощен, и непонятную, но явную тревогу. Ну вот же – ты рулишь процессом, огромные машины и механизмы тебя слушаются, фактически природа покорена (ещё одно олицетворение «И взнузданы дали и ветры»). Разве это не счастье? Чего тебе ещё? Отчего такая неудовлетворённость?
Давайте посмотрим.
«Струя победного шквала» – метафора, обозначающая мощную струю воды, размывающую породу с вкраплениями золотых частиц и вымывающую их. «Золотая» вода, конечно, не по цвету, а по содержанию.
По оформлению словесных конструкций мы наблюдаем здесь изоколон и полисиндетон (многосоюзие) «И солнечны брызги и кварцы! И взнузданы дали и ветры!» и хиазм «Насосы гудят, привывая. Грохочет бульдозер, кобенясь». Это конструкции прямо противоположные, что тоже работает на двойственность чувств.

Не знающий золоту цену,
Но знающий цену минутам,
Он, как декламатор на сцене,
Несёт окружению смуту.

И яростен он, и тревожен,
И сутью своею агрессор.
Дрожа рукояточной дрожью,
Взлетает органною мессой

Над злом человечьего толка,
Над выжженной бедной тайгою,
Предчувствуя в бешеной гонке
Бесчестье без сна и покоя,

Над страшным грядущим безмолвьем –
Неведомой чёрною сушей,
Глумленьем – одухотворённым
И опустошающим душу.

О многом говорит фонетика – постоянные аллитерации «зл-з» (зло и золото – а разве золото не зло?), «гр-гл» (грех, грохот и глумленье – вот, во что обернётся грядущее!), «тр-др» и даже прямо «ры» (дрожь, драйв, тряска, треск, тревога), «ро-ор» (от поющего Богу оргАна и до агрессора – широк спектр!), «бе-без-бес» (бедность, бешенство, бес и бесчестье) и ассонанс «у» (гул и ужас). Ужас и страх – через наслаждение и труд. Как всё это воедино собрано и мастерски скреплено!
Стихотворение буквально дрожит. И звучит мощно, на всю тайгу. Столько красоты, величия и безобразия, энергии зашкаливают! Автор даже доходит до тавтологии: «Дрожа рукояточной дрожью». Мониторщик «взлетает органною мессой», но КОМУ его месса, какому богу он молится? Одухотворённости или опустошению? Безумию и бесславию или Бесконечности?
В этой части былое единство постепенно, в процессе градации, а конкретнее – климакса (усиления художественных оборотов), перерастает в антисимфонию и даже в чёрную мессу. Вот на что способен человек как вид – размахнуться от Бога до чёрта, от органной музыки до неистовой какофонии уничтожения. Ведь «грядущее безмолвье» и «чёрная суша» – это то, во что превратится тайга. То, что мы творим на Земле, несовместимо с жизнью...
Как далеко это стихотворение от простой и гармоничной классичности, хотя автор и не экспериментирует здесь со сломом ритма и размера и не играет словами в каламбуры...

Смотрите, как разворачивается градация.
Вот анафора-единоначатие, сочетающаяся с хиазмом, т.е. противоположным размещением членов предложения: «Не знающий золоту цену, / Но знающий цену минутам». И просто анафора: «Над злом человечьего толка, / Над выжженной бедной тайгою... / Над страшным грядущим безмолвьем».
Эпитеты «Над выжженной бедной тайгою, предчувствуя в бешеной гонке... Над страшным грядущим безмолвьем» и полисиндетон (многосоюзие) при перечислении эпитетов: «И яростен он, и тревожен».
Сравнение «Он, как декламатор на сцене» (опять сцена!) и метафора «Несёт окружению смуту», т.е. тайге – разруху. Причём то же плюс «и сутью своею агрессор» вместе образуют чеканный, прекрасный афоризм.
Снова нагнетаются метафоры («Неведомой чёрною сушей», «Дрожа рукояточной дрожью, взлетает») и сравнения (сравнение в Творительном падеже «органною мессой»).
Появляется катахреза «Глумленьем – одухотворённым», сразу переходящая в апофазию, т.е. в своё же опровержение «И опустошающим душу». Апофазия в конце буквально взрывает всё вокруг, оставляя после себя безмолвную чёрную сушу – выжженную тайгу и... пустыню души.
Такое мощное использование сразу многих поэтических приёмов – яркий пример талантливой амплификации. Невозможно не полюбить эти стихи. Они прямо просятся в современный рок. Если б нашёлся человек с талантом – какая мощная бы песня вышла! Такое взорвёт зал.

С этой точки зрения «Заздравная» (Бодайбо – Мама, 1994) тоже очень музыкальное произведение. Из него могла бы выйти очень сильная авторская песня, способная стать народной – застольной. И это несмотря на то, что размер в произведении чуть ли не пляски устраивает. Вот честное слово, разве размер когда-нибудь мешал в народных песнях? То-то и оно. Так что если к этим стихам отнестись как к тексту будущей песни, ваш слух оскорблён не будет.
Здесь снова амфибрахий и перекрёстная рифмовка.


Сопки и горы сопутствующие,
Стройки и вскрышные кратеры...
Я пью за здоровье присутствующих,
А также погибших старателей!

За ваше мужицкое мужество –
За счастьем, увы, не угонишься –
Пусть пьётся, друзья, вам и дружится,
Мои бодайбинские кореши.

У женщин своя психология,
Оставим телячьи им нежности!
Таёжными днями-дорогами
Дай Бог вам не думать о ревности.

Вы выбрали долю солдатскую.
Не веруя во Всевышнего,
Сердцами простыми затасканными
Могли обогреть вы ближнего.

Пусть вам никогда не прославиться
Во мраморе мемориалов –
Вам вьюга провоет здравицу
От Колымы до Байкала!

Стихи очень хороши. Даже само построение строк обращает на себя внимание:
– изоколон в начале строк с переходом в хиазм сразу после этого:
Сопки и горы сопутствующие,
Стройки и вскрышные кратеры...
– ретардация, т.е. отступление от мысли, попутное замечание:
За ваше мужицкое мужество –
За счастьем, увы, не угонишься
Пусть пьётся, друзья, вам и дружится;
– голофразис «днями-дорогами» (помните «ягоды-грибы» в «Тайге»?).

Рифмоид только один: «мужество – дружится», зато внутри него есть чередование гласных и перестановка согласных в постударном слоге. Одна и лжерифма: «нежности – ревности». Но очень красивы:
– неравносложная рифма с раздвижением «солдатскую – затасканными»;
– рифма с перемещением «сопутствующие – присутствующих»;
– рифма с замещениями: «Вышнего – ближнего»: в/б, ы/и, ш/ж – чередования;
– рифма с усечением «прославиться – здравицу»: с/з, л/р, тс/ц – замещения, «д» усечено.
Замечательная находчивость автора. Ведь мог же, когда хотел! И то, что он писал эти стихи во время переезда, не помешало!

Из художественных образов выделяется метафора с эпитетами «Сердцами простыми затасканными могли обогреть вы ближнего» и олицетворение-каламбур «вьюга провоет здравицу», где вместо «провозгласить» или «пропеть здравицу» использован совершенно меняющий смысл глагол «провоет», на чём каламбур и строится.
«Мрамор мемориалов», скорее, не просто аллитерация, а приём парономазии, а «мужицкое мужество» – каламбур.
А главное как всегда в лексике. «Пусть вам дружится» – разговорный, несколько каламбурный оборот. «Кореш» (просторечие) – друг, приятель, собутыльник. «Телячьи нежности» – иронически-презрительное или шутливое просторечие. «Доля» – устаревшее или народное. Чистый фольклор!

Аллитераций мало, но они стоят буквально рядом, что усиливает их звучание:
– соп: сопки, сопутствующие;
– стр: стройки, старателей, присутствующих; вскрышные кратеры;
– муж: мужицкое мужество;
– мр: мраморе мемориалов.
Отметьте ещё, что в последней строфе – сплошные «ва-во-ви», звуки буквально передают собой, как «вьюга воет здравицу». А предпоследняя строфа её подкрепляет своими «вы-ве».

Да это же и есть мемориал – мемориал в стихах, мемориал покорителям тайги и строителям рабочих посёлков и новых городов! Это влитые в мрамор строф радость и гордость, боль и страдание, сочувствие всему живому и восхищение каждым обитателем леса – как особым, интересным и разумным существом из другого – лесного – мира. Золотыми буквами прекрасной поэзии вошли мысли и переживания Игоря Гордиенко в этот мрамор и навеки оставили Память мужицкому мужеству. Воет над ним пока только вьюга и волки. Но когда-то увидит глаз человеческий этот мемориал, восхитится удивительными стихами, которые так и просятся в песню, и зазвучат эти песни у лесных костров, в таёжных посёлках, в городках Сибири и Приморья – там, где работал и творил в минуты отдыха автор...

Очень люблю неугомонную, рвущуюся вперёд, презирающую трудности «Оду непоседам» (Витим, 1992) Игоря Гордиенко. Она азартна, как «Мониторщик», но несёт совершенно другой смысл и другие энергии. Она едина и неразложима, как «Заздравная», с такими же перекрёстными рифмами и трёхсложными тактами, только это уже не амфибрахий, но анапест: ударение ушло в конец. И построена она сплошь на художественных фигурах, и особенно (что у Игоря редко) – на анафорах. Шатания размера нет совсем – классика жанра! Только обычно оды приподнято-торжественны, а здесь автор сочетает величавость и разговорно-фамильярную лексику. Впрочем, ода от этого лишь выигрывает, поскольку очень современна.

В непролазной грязи непроглядная жуть,
Хоть закрой глаза, хоть вытаращивай.
Карты спутала жизнь: хоть тасуй, хоть менжуй,
А карманы, дружок, выворачивай!

Прямо в дождь, через лес, в холодрыгу, втерпёж,
Стиснув зубы до судорог в челюстях,
Хоть ползи, хоть плыви, – пропадёшь ни за грош,
Стоит только поддаться плачевности.

Выше нос, блудный сын, – слава Богу, не плут!
Экономней расходуй энергию!
Путь нелегок к уюту, еде и теплу –
Вспомни дьяволиаду Энееву.

Выше нос, блудный сын, – слава Богу, не тать,
Не холуй, не подлец и не выскочка!
Словно мать, эта ночь будет громы метать,
Как отец, тебя дождь этот высечет, –

Впредь не баловал чтоб да честь рода берёг.
Но коль мы родились непоседами,
Как сказал Фаррагут: «Только полный вперёд!
А торпеды... Чёрт с ними, с торпедами!»

Только полный вперёд! – мой приказ волевой,
Потому что судьбой наворожено:
Нету хода назад. Хоть кричи, или вой,
Или... просто умри, как положено.

Итак, чем автор нас здесь порадовал?
Первая же строчка «В непролазной грязи непроглядная жуть» – это сочетание парономазии («непро») и изоколона.
«Карты спутала жизнь» – олицетворение. И хоть само по себе не оригинальное, оно разворачивается в цельный расширенный образ, когда присоединяются картёжные термины («тасуй», «менжуй») и последствия любой карточной игры – «карманы, дружок, выворачивай». А чем ещё развлекаться после вкалывания в рабочей смене?
Со второй строки и до самого конца везде рассыпаны анафоры («хоть» + глагол), их аж семь. Но стоит к ним присоединиться «холодрыге» и «холую» – и анафора превращается в аллитерацию «хо», словно её выкрикивает холодный, грязный, уставший, но не сдающийся «варяг». В сочетании с разнообразием глаголов движения и «погодно-температурных» слов это самое «хо» начинает восприниматься как «хол» (холодно!).
В строфе – сразу несколько «неприятных» аллитераций: «кар» («карты», «карманы»), «жу», звучащая как «жуть», «гр-гл» – прямо-таки грязь и голод. Здесь же начинаются глаголы с «вы-во», несущие впечатления надрыва и воя. А сколько и в этой строфе, и во всех остальных ассонансов «у»!.. Чем не вой?
«Прямо в дождь, через лес, в холодрыгу, втерпёж», – частит упорный, долбящий асиндетон (бессоюзие).
«Стиснув зубы до судорог в челюстях» – аппликация, применение поговорки или крылатой фразы в несколько изменённом или дополненном виде. Устойчивое выражение «стиснув зубы» расширяется за счёт «до судорог» и каламбурно звучащего «в челюстях», поскольку судороги присущи, как правило, только нижним конечностям. Но и это не всё: внутри аппликации разлита аллитерация сдавленного стона «ст-сд».
«Хоть ползи, хоть плыви, – пропадёшь ни за грош, стоит только поддаться плачевности», – эта фраза звучит как самый настоящий афоризм, поскольку сочетает мудрость содержания с лаконичностью и художественностью выражения. В одном предложении и внутренняя рифма, что всегда усиливает звучание («пропадёшь ни за грош»), и аллитерация «пр-пл» (плыви, пропадёшь, плачевности) – плач, пропасть, прах...
Вот сколько средств применил автор, сочиняя свою вдохновенную, обалденную, неподражаемую оду! Оду бродягам и стоикам, бичам и комсомольцам, и всяким элементам, и неистовым романтикам – всему пёстрому сброду отважных первопроходцев болот, грязи и вековой нетронутой тайги, дорастающей до небес.

«Дьяволиада», похоже, является контаминацией, т.е. скорнением – соединением нескольких слов или корней от нескольких слов в одно новое слово. Возможно, автор читал одноимённый рассказ Булгакова, а может, и сам додумался до слова. Оно образовалось от «дьявол + Илиада», а «Илиада», в свою очередь, обуславливает аллюзию (ссылку) на Энея.
Впрочем, Эней у Игоря, как и следующий далее Фаррагут с его торпедами, – совершенно очевидный анахронизм, т.е. нарушение исторических фактов, в том числе упоминание предметов из другой эпохи. «Илиаду» писал Гомер, и хотя Эней в ней и упоминается, но он является героем другой поэмы – поэмы Вергилия «Энеида». А Фаррагут – да, был такой американский адмирал времён войны за независимость, вот только торпед тогда ещё не было.
Но, честно говоря, Игорю это было простительно. Где проверишь? Энциклопедий в тайге не наблюдалось, а Интернета у нас в начале 90-х – и подавно. Да и кто из нас слишком много знает о Фаррагуте и Вергилии? Главное, что слово «дьяволиада» получило значение «фантасмагорические приключения», и именно таковыми являются приключения бродяг и непосед вроде Игоря Гордиенко.
Только полный вперёд – и никаких гвоздей! Железные характеры, нечеловеческие условия, убивающие «развлечения», часто – сломанные судьбы.
И всё это на фоне понукающего, безудержного «вы»: вытаращивай, выворачивай, выше, выскочка, высечет. И протяжного «э»: экономней, энергию, Энееву, эта, этот. И рассыпавшегося по всему стихотворению гудящего «у». (Что получилось? Эй, ухнем? Похоже, что так.) И буквального воя: вой, выворачивай, волевой, наворожено.
А последнее предложение – снова настоящий афоризм, оформленный с помощью полисиндетона (многосоюзия): «Нету хода назад. Хоть кричи, или вой, или... просто умри, как положено».
Умри. Как положено отработавшему своё, выдохшемуся, сошедшему с круга, спившемуся герою.

В стихотворении только два обычных рифмоида. Зато есть рифма с усечением «плут – теплу», с поглощением «тать – метать» и «волевойвой» и с замещением «вытаращивай – выворачивай», «наворожено – положено».
А посмотрите, какая яркая, интересная лексика:
– разговорно-фамильярное «вытаращивай»,
– разговорно-пренебрежительное «выскочка»,
– старинно-разговорное «баловАть» в значении «не знать меры в своём поведении» (отсюда «Не балУй!»),
– разговорно-сниженная «холодрыга»,
– разговорно-экспрессивное «ни за грош»,
– вульгарно-разговорное, бранное «чёрт с ними»,
– просто разговорные «плут» и «непоседа»,
– устаревшее презрительное бранное «холуй»,
– устаревшее «втерпёж» в значении «сносно»,
– возвышенная «плачевность», т.е. безотрадность, бедственность,
– прозаизм «Экономней расходуй энергию!».
Эх, и размахнулся здесь Игорь Гордиенко – во всю Ивановскую! Не сдерживая себя. Колоритно, броско, вызывающе.
Похоже, что таки да, лексика как одно из наиглавнейших средств художественности себя явно оправдывает! А значит, поэт совершенно верно поступал, когда уснащал свои произведения не столько синтаксическими параллелизмами и игрой со словом, как другие авторы, сколько разнообразием лексики с обдуманным и целенаправленным её подбором. И теперь эта взрывная, встрепанная, лохматая ода так же жива, юна и заразительна, как и когда она только рождалась в грязи, в холодрыге, в зажавшем свой скулёж молчаливом «втерпёже».

«Идиотическая ода. БАМ» (1999) географически не помечена. Но если исходить из того, что «Мониторщик» был написан в том же году и примерно в то же время, то и эта ода писалась в Запорожье. Обратите внимание: я показываю две оды подряд, чтобы была возможность сравнить, насколько они различаются, хотя по названию относятся к одному жанру. Но, как по мне, так вторая – это антиода. Раз есть антиутопии, почему не быть антиодам!


На полустанках ветреных,
По пройденной стезе
Мы жизнь читали метрами
В грязи, в пыли, в грозе,

Багульниками пьяными,
Гекзаметрами вех.
Прослыли мы тиранами
Лесов, полей и рек.

Ночами полнолунными
Мы пели у костров. –
Романтикой полудовой
Скрывали ржу основ.

Мы рушили, корёжили,
Мы воздвигали – на...
Свершеньями безбожными
Гордилась вся страна.

И были мы героями
Тех незабвенных лет!
И приняты... изгоями
В новодержавный свет.

Скорее всего, это амфибрахий с регулярным пиррихием (лишним безударным слогом в конце). Больше ничего из ритмики, похожего на это, разглядеть не смогла. Способ рифмовки как обычно перекрёстный. Размер выдержан чётко. Есть поглощающая рифма «страна – на», но есть и рифмоиды.
Много анафор «мы + глагол». Два асиндетона подряд: «В грязи, в пыли, в грозе» («грязи – грозе» – парономазия) и «жизнь читали метрами... багульниками... гекзаметрами». Неожиданно, да? Вы скажете: читать багульниками – это просто неграмотность и глупость. Ну нет, здесь явный замысел виден, умышленность, автор хотел показать пропасть между тем, как воспевали стройки и какими они представали в глазах народа, и тем, что он видел воочию, изнутри, находясь в этом рабочем процессе.
Два последних примера (читали метрами и багульниками) одновременно относятся и к катахрезам, поскольку происходит смешение не сочетаемых глагола и существительных. Почему гекзаметры не отношу к катахрезам? Да потому что читать гекзаметрами как раз можно, чтение и гекзаметр – вполне сопоставимые слова (второе, кстати, является литературоведческим термином).
Скорее всего, вы помните, что «багульник» – это аллюзия на песню о комсомольских стройках («Где-то багульник на сопках цветёт...»), а «Прослыли мы тиранами лесов, полей и рек» – аппликация, образованная изменением цитаты из песни Лебедева-Кумача («Много в ней лесов, полей и рек...»). Старшие поколения однозначно словят эти аллюзии сразу, на лету.
«Ржа основ» – естественно, метафора. Основами в СССР сокращённо назывались основы марксизма-ленинизма – обязательного для всех мировоззрения. По такому же принципу построена метафора «романтика полудовая», ведь полуда (устаревшее) – это накипь, ядовитая ярь-медянка, которая образуется на лужёной медной посуде.
«Мы рушили, корёжили... воздвигали» – асиндетон, а стоящее сразу за ним «на» с многоточием – приём умолчания. Автор не хотел прямо вводить бранное слово, предпочёл на него намекнуть.
«Свершеньями безбожными гордилась вся страна» – катахреза, поскольку здесь сочетаются в одной связке слово высокопарное и слово негативное. В то же время это можно воспринимать и как антифразис.
«И были мы героями... И приняты изгоями» (изоколон).

Хорошенькое получилось восхваление! Как вам видится эта антиода? Я воспринимаю и боль за «отменённых» героев («И приняты изгоями в новодержавный свет», т.е. в Россию 90-х), и двойственные результаты великой стройки века, сказавшиеся на экологии («Мы рушили, корёжили, мы воздвигали»). Всё это ведь отразилось буквально в звуках.
Аллитерации:
– полуды «полу-пол-по» (полустанках, полнолунными, полудовой; полей; по),
– ржи, ржавчины «руж-руш-рж-рш-ж» (ржу, рушили; корёжили; безбожными, новодержавный, жизнь),
– грязи, голода, кострищ, кромсания тайги «грз-гр-кр-гл-гз» (грязи, грозе, гекзаметрами; гордилась, героями; скрывали, костров, романтикой; багульниками; изгоями).
Но как показала жизнь, дорога (БАМ) стране действительно была нужна. От неё реально оказалась большая польза и помощь экономике. Тогда почему написана антиода? Что развенчивается?

Нет, не реальное геройство – показывается предательство страною своих вчерашних героев. А ещё антиода – косному подходу к стройке с зачисткой живой тайги, подходу чёрствому, неразумному, не учитывающему местные особенности, важность сохранения каких-то мест с редкими растениями и животными. Да и антиода несознательности самих работников, которым «вьюга воет здравицы от Колымы до Байкала».
А вот антиода «рже», т.е. ржавчине «основ»... Вы знаете, это, как говорится, «на любителя». Найдётся много людей, которые будут доказывать губительность самой идеи коммунизма как рая на земле. Их можно понять и принять. Можно и поспорить. Вопрос-то на самом деле остаётся открытым, а не уже навеки решённым, как вы считали. До сих пор между учёными – историками и экономистами – идут споры, поскольку какие-то «основы» оказались верными и с успехом применяются на Западе, только под другими названиями; какие-то, похоже, приобретают значение только сейчас, когда меняется картина мира, экономическая в том числе.
А в плане образования, так успехи советской школы сказались и в огромных достижениях науки – эта картина была ясной и для Запада, другое дело, что просто ругать нужно было всё, чтобы... всё и разрушить. И я вижу, что Игорь, как и все мы в те времена, этого не понимал и опровергал именно так – с перехлёстами. Как и народ, вместе с занудной опекой коммунистов выбросивший за борт огромную и великую страну.
Я не буду защищать многочисленные проколы и провалы авантюристов типа Хрущёва, имевших наглость с тремя классами образования лезть в руководители, пускай и местечковых масштабов. Тем более не буду извинять экономическими выгодами – целой «страны лагерей» в том же Приморье, Сибири и на Севере. Правда, если быть объективными, приходится признать, что и сам народ ох как способствовал доносительству и раздуванию истерии. Люди – они везде люди, что в Германии, что в СССР, что в Украине, что в США, что в какой-нибудь средневековой Испании. Везде «поиски ведьм», во все времена, ради личной корысти, чтоб получить чужую квартиру или чужую освободившуюся должность.
А великую страну – жаль. Она-то чем виновата? «Империя», говорите? Империей её можно было назвать лишь условно, в переносном смысле, как образ огромного объединения разных народов с единым центром управления.
И чем плохи империи? Чем они хуже стран маленьких и аккуратных, со своими сменяемыми и не всегда аккуратными к народному добру начальничками? Поговорите с нормальными, политически ничем не обременёнными учёными – они подтвердят, что за тысячелетия человеческой истории так и не было ничем доказано превосходство, условно скажем, франций и афин, от персидских, македонских, древнекитайских и прочих могучих империй. Ни в науке, ни в культуре, ни в экономическом развитии. Просто у каждой империи и не империи, у каждой страны и народа есть свой срок, свой возраст, свой предел. И вечного ничего быть не может. Благополучно доживут до старости и выживут из ума и нынешние демократии, а что-то их сменит. Так что не стоит из-за отвлечённых идей кипятиться и стулья ломать. И разваливать гигантов на мелочь и крошки – тем более.
Собственно, это понимают и в Европе. Ведь не допустила же Испания, чтобы от неё отделилась Каталония. Как не допустила и Великобритания, чтобы отделилась Шотландия. И это несмотря на то, что с трибун все они вещают о том, что времена таких больших стран, как Россия, уже миновали, и пора бы ей мирно самораспуститься.

Не разбираясь во всём этом, но ощущая трагедию и боль разорванной и разрушенной чуть не до основания страны, Игорь Гордиенко не ограничивался антиодами, но пронзительно пел в 90-е «край родной и родину упадка» – страну, которую любил, которую не мог ощутить и не ощущал «кусочками», которую любил – всю. Как свою Родину. Как ту страну, в которой он родился и вырос. А не ту, которую за него придумали, оторванную, выдуманную утопию. Хотя Запорожье своё он тоже любил и ему посвящал стихи.
Итак, «Сны» (Витим, 1992). Потрясающе пронзительные, вылившиеся прямо из души.
Это хорей, система рифмовки как обычно параллельная. Условно произведение можно разделить на две части. Сначала – прибрежный пейзаж.

Грязный берег в тине, как в обмотках.
Фауны распад в клоках сетей.
Спит старик под старой, ветхой лодкой
Так, как будто он родился в ней.

Предвечерье. Водорослей запах.
Солнце прячет морду в горизонт.
Пёс любовно зажимает в лапах
Рыбью кость и ласково грызёт.

Дым костра мешает комариной
Пляске и, окрест озон сластя,
Исчезает в млечности пустынной,
Землю кадилОм перекрестя.

Первые две строфы буквально антологичны. Пусть простят меня большие ценители поэзии и учёные-филологи, но это ничем не хуже Рубцова. Только Игорю Гордиенко не довелось оканчивать какой-либо вуз и даже просто посещать какую-нибудь местную литстудию. Потому и стихи не всегда ровные и одинаково, с начала до конца, удачные. Не было кому по делу, объективно критиковать и кого он бы захотел слушать.
Те же рифмоиды (запах – лапах, сетей – ней) и лжерифма (комариной – пустынной) в ином случае могли бы и не появиться.

Смотрите, как разматывается скрытая пеленой расстояний картина, как проступают отдельные детали. Не случайно применён приём парцелляции – раздробления длинного предложения на короткие конструкции или отдельные назывные предложения: «Предвечерье. Водорослей запах».
Сравнение из времён гражданской войны «Грязный берег в тине, как в обмотках». Ещё одно сравнение – с синонимией «старой, ветхой» – показывает подобие не по внешним признакам, а по способу действия и по ощущениям: «Спит старик под старой, ветхой лодкой так, как будто он родился в ней». И это, как парцелляция, не просто так, не для форсу, потому что «родился в ней» – здесь имеется в виду не «в лодке», а в той, кому посвящены стихи. Где родился и сам автор.
«Млечность пустынная» – удачный эпитет, уподобляющий небо бескрайней земной пустыне с редкими оазисами живой растительности.
Психологический параллелизм «Солнце прячет морду в горизонт». Небесный объект сравнивается с собакой.
Изоколон «Пёс любовно зажимает в лапах рыбью кость и ласково грызёт» с аллитерацией «л-ла» (лапах, ласково, любовно).
Разорванное по строкам единое словосочетание «зажимает в лапах / Рыбью кость» – это анжамбеман, перенос. Да потому и разрыв, и «распад в клоках», и запах гнили, что та, в которой родился, умерла!
Лексика первой части – с обилием терминов (фауна, озон, кадило) и устаревших слов (окрест, млечность).
Аллитерация с «р-гр» и вплоть до прямого «ры» («рыбью») так и продолжается от самого начала: грязный, берег, горизонт, грызёт; распад, старик, старой, родился, предвечерье, водорослей, прячет, морду. Чуть ли не через слово!
Слышна даже порча в аллитерации «прч» (предвечерье, прячет). Но – и красивая аллитерация «че-еч» в рядом стоящих словах «исчезает в млечности». Всё такое грязное, такое... распадающееся и – такое ласковое, любовное, трепетное...
И снова анжамбеман: «Дым костра мешает комариной / Пляске». И аллитерация «кр-кл»: костра, комариной, окрест, перекрестя; клоках, кадилом. И продолжившаяся аллитерация ветхости, старости «ст-стр». И такая естественная рядом с комариной пляской зудящая аллитерация «з»: грязный, запах, зажимает, горизонт, грызёт, озон, исчезает, Землю.
«Дым, окрест озон сластя» и до самого конца предложения – расширенная метафора. Дым костра уподоблен курящимся из кадила благовониям, которыми священник благословляет прихожан. Родной дым, дым Родины, потому и сладкий.
К сожалению, совершенно нелепое авторское ударения на последнем слоге в слове «кадилом» сразу обесценивает всю эту красивую метафору. Бывает иногда малозначущие случаи авторских ударений, когда это совершенно не принципиально и звучит не так грубо и откровенно. «КадилОм» – случай очень резкого, очень грубого, варварского авторского ударения, потому что вносит оттенок намеренного щеголяния незнанием, оттенок презрения ко всем этим «церковникам», как говорят атеисты из народа.

Край родной и родина упадка...
Тьмы кромешной славу развенчай!
На челе задумчивая складка,
И в глазах тревога и печаль.

Родина! Ты спишь и дышишь ровно
Грудью моря. Если бы не сон...
Ты величественна и огромна,
Вся в цветах, прекрасна, как Ассоль.

Что же делать, говорите, люди!
В бесполезных грёзах ностальгий
Шоркал я пути-дороги будней,
Сын степей и ядерных стихий.

Славил тебя, лагерную, злую,
Иудейскую тебя прощал.
Всё равно любил, любил – такую,
Ту, которую Господь нам дал.

Над прибоем водорослей запах.
Солнце освящает горизонт.
Пёс любовно зажимает в лапах
Рыбью кость и ласково грызёт...

Две первые и четвёртая строфы второй части – снова рубцовской неистовой силы при его же простоте и ясности. Классическая, чеканная поэзия!
Автор обращается к Родине: «Край родной и родина упадка... Тьмы кромешной славу развенчай!». Апострофа с расширенным олицетворением родного края звучит горько и с надрывом. Метафора «родина упадка» показывает, чем стала для Игоря Родина, которой он раньше гордился. Бывшую славу он уже славой не считает – прежние герои для него умерли, идея потеряла притягательность, чары развеялись. Осталась «тьма кромешная». Он даже торопит приближение окончательного разочарования: «развенчай!».
Но тьма – позади, сейчас – распад, а впереди? Нет, поэт не готов заключить, что для страны всё кончилась, ему кажется, что Родина – в зачарованном сне. Изоколон «На челе задумчивая складка, и в глазах тревога и печаль» отображает очень притягательный образ. Его развивают метафора с анжамбеманом «Ты спишь и дышишь ровно / Грудью моря», эпитеты «Ты величественна и огромна» и сравнение «Вся в цветах, прекрасна, как Ассоль» (аллюзия относится к героине «Алых парусов» Александра Грина). «Если бы не сон...» – печалится автор в умолчании – обрыве фразы. «В бесполезных грёзах ностальгий» – такая же возвышенная метафора. Постепенно тон всё возвышается и возвышается, дорастая до патетики, – и вот уже риторическое восклицание: «Что же делать, говорите, люди!» (климакс, самое сильное место в градации).

Видите, какая двойственность восприятия? «Тьма кромешная», «славу развенчай», «ты спишь» и «бесполезные грёзы ностальгий» – это же приговор... Не надо мечтать, предаваться грёзам, питать надежды. Не надо тосковать по былой славе, испытывать ностальгию по прошлому. (Множественное число «ностальгий» однозначно снижает впечатление, как уже было у Игоря в морских стихах с «раздольем мечты и романтик» – здесь он повторяет ту же ошибку.) Даже свою жизнь поэт готов зачеркнуть как бесполезную, прожитую не там и ни для чего, оттого и возникает метафора «Шоркал я пути-дороги будней, сын степей и ядерных стихий» («степей – стихий» – парономазия внутри метафоры). Нагнетается асиндетон, возникает хиазм «Славил тебя, лагерную, злую, иудейскую тебя прощал» – видите, какие ужасные эпитеты? Это ведь автор всё о той же «прекрасной, как Ассоль»! Он же только что восхищался ею, – и тут же обвиняет как «иудейскую». На самом деле это не разочарование, а кровная обида, эпитет «иудейская» означает «та, которая предала своё, родное». Родина предала своих детей, бросила их в тяжёлой ситуации.

Могу ли я здесь что-то возразить? Нисколько. Тысячи, если не миллионы своих родных детей Россия 90-х раскидала по белу свету и до сих пор делает вид, что они – не её. У них ведь сейчас, видите ли, другие паспорта. А что, им надо было вообще отказаться от паспортов и жить без паспорта и гражданства там, где Родина их оставила? Оставила без предупреждения, что вот сейчас она разделится, и кто оказался не там, «я не виновата». Несерьёзный, ребяческий подход, немудрый, не государственный.
Обида Игоря совершенно понятна. Возможно, именно из-за украинского гражданства он не вписался в новую российскую реальность, не смог правильно выстроить жизнь – не давал «не тот» паспорт. Возможно, именно из-за кромешной незаслуженной обиды он готов был ополчиться и на всё своё прошлое: жил не там, служил не тому. Но наперекор всему прорывается со дна души в горьком анжамбемане беспощадная искренность: «Всё равно любил, любил – такую, / Ту, которую Господь нам дал». Повтор «любил, любил» однозначно обнажает то, что – любит. И не переставал любить.

Фонетика второй части просто продолжает прежние аллитерации. Разве что добавились ещё две, важные и нужные здесь по смыслу:
– сн: сон, прекрасна;
– родн-рон: родной, Родина; ровно, огромна.
И какова лексика, какое искусное сочетание разнородного: устаревшие «кромешная», «чело» и разговорно-сниженное «шоркать», т.е. ходить, волоча ноги.
Окончание оказалось – кольцом. Повторяется «водорослей запах», «солнце» и «горизонт», абсолютно полностью совпадают две последние строки: «Пёс любовно зажимает в лапах / Рыбью кость и ласково грызёт». Всё вернулось на круги своя, к прибрежному пейзажу. Вот только солнце не по-пёсьи «прячет морду», а «освящает горизонт». Метафора переосмыслена. Каламбур, который обычно как приём обязан передавать иронию, здесь – её снимает и всю картину возвышает. Ведь даже не «освещает», но «освящает»!
Так значит, любил и верил? Верил в будущее страны.

И этой любимой стране, которой уже не было на картах и которую он называл своей Родиной, посвящено последнее стихотворение, которым я хочу закончить разбор. Стихи-исповедь, стихи – последнее признание «Когда-нибудь...» (Витим, 1992).
Снова ямб с перекрёстными рифмами. По содержанию можно выделить две части. Вернее, три, если брать во внимание, что произведение начинается со строфы, которая – с некоторыми изменениями – повторится в последней части. Это кольцо, но в начале оно является просто прологом:

Когда я в птицу превращусь
И взмою в Царство Божие,
Я унесу с собою грусть
Хмельного бездорожия.

Метафора «хмельное бездорожие» является оценкой пройденного пути, судом над собой. Как видите, по глубинной идее эти стихи перекликаются и с различением добра и зла и чувством вины из второй части «Звучанья запахов и красок», и с верой в Небо из одноимённого произведения. «Я в птицу превращусь и взмою в Царство Божие». Птица всегда была метафорой души. Вырвавшаяся птица – освободившаяся от скафандра тела душа. «КадилО» же во «Снах» – нечто напускное, желание выглядеть развязным и смелым перед своим окружением, быть таким же, как они. Некое соотнесение себя с хулиганом-Есениным.
Всё-то автор знал. Вообще как «энциклопедист» был в том, что касалось культуры, а православие – тоже часть нашей культуры.

Когда осенний лист метёт
От перелесков вО поле
И ветер воет, и поёт,
И гнёт верхушку тополя,

Он в одиночестве стоит,
Бедняга, у дороги.
Отшельник мудрый, он не спит,
Он думает о Боге.

Провидя смуту суеты
Вдали большого города,
Роняет слёзы он в кусты
И весь дрожит от холода.

Тяжёлую он жизнь прожил
В твердыне – не в пороке!
Трудился не жалея жил,
Больной и одинокий.

Увы, его как сухостой
Бензопилою сбреют.
Его теплом себя зимой
За чаркою согреют.

Фактически начинается с ошибки: «Когда осенний лист метёт... и ветер воет, и поёт, и гнёт верхушку тополя, он в одиночестве стоит, бедняга, у дороги». Кто он? Кто стоит? Получается, ветер. Почему? Потому что ветер был выполняющим действие подлежащим в предыдущей фразе, и именно в его подчинении находился тополь – нет, даже не тополь, верхушка тополя! Так что по всем грамматическим нормам здесь речь тоже должна идти о ветре, но ведь автор явно подразумевает тополь...
«И ветер воет, и поёт, и гнёт верхушку тополя» – полисиндетон (многосоюзие) с вклинившимся в него рифменным анадиплосисом (подхватом) «поёт и гнёт». Красота, как закрутил! Но из-за этого же, видимо, и сам запутался. А вот аллитерация замечательная: «ветер воет во поле» («во-ве»).
«Он в одиночестве стоит, бедняга, у дороги» – очень редкий у Игоря случай пролЕпсиса – употребления существительного перед заменяющим его местоимением. «Роняет слёзы он в кусты» – не просто олицетворение, но метафора дождевых капель. «Его теплом себя зимой за чаркою согреют» – видите, снова фольклорный, народно-поэтический оборот «за чаркою». Вообще удивительно напоминает русскую народную песню. Недаром и рифмы в основном незатейливые, кроме рифмы с поглощением «прожилжил».
«Вдали большого города» без принятого по современным нормам в таких случаях предлога «от» – намеренный солецизм, т.е. намеренное использование старинных правил грамматики, если этого требует лексическое окружение или тема. (Я называю это драматическим солецизмом, чтоб отличать от нелепого и смешного незнания.) Как раз перед этой строчкой стояло устарелое слово высокого стиля «провидя». А ещё раньше, в самом начале – «вО поле», устаревшее, принятое в фольклоре ударение. Поэтому солецизм абсолютно оправдан.
«Бедняга у дороги», «отшельник мудрый» – олицетворение, характеристика тополя. Здесь же аллитерация «муд-дум»: мудрый, думает. Видно, что дальше пойдёт параллель с самим собой, психологический параллелизм.
«Тяжёлую он жизнь прожил в твердыне – не в пороке», где «в твердыне» является антитезой (противопоставлением), а «не жалея жил» – каламбуром, основанным на замене «сил» жилами. Помните похожий каламбур «на пределе жил» в морских стихах Игоря? Это метафора, оценка жизненного пути, потому сразу за ней идёт «Трудился не жалея жил, больной и одинокий». В этих строчках мы видим аллитерацию «жи-ж»: жил, прожил, жизнь, жалея, тяжёлую.

Когда я в птицу превращусь
И взмою в царство белое,
Я унесу с собою Русь,
В которую я верую,

Юдоль кладбищенских могил,
И мудрость тополиную,
И грех, что так бездарно жил,
Как отбывал повинную.

Но не согреет смерть моя
Так, как дрова от тополя,
Когда на небо взмою я
Холодной птицей вО поле.

Вторая часть начинается с кольца. Снова повторяется «Когда я в птицу превращусь и взмою в царство» и «Я унесу с собою». Вот только «Царство Божие» заменяется на «царство белое», а уносит поэт с собой не грусть хмельного бездорожия, а Русь, в которую он верует. Фактически начало второй части представляет собой разлитую аллитерацию «ру»: превращусь, Русь, которую, верую.
Кроме того, по всему произведению рассыпаны аллитерации:
– тополя... топота... поля «топо-по-тп»: тополиную, тополя, тополя; поле, поёт, повинную; теплом, птицей;
– прошедшего, промчавшегося, жизни пролетевшей-пропорхнувшей «про-пр»: прожил, пороке, провидя; превращусь, перелесков;
– дрожи и Родины «дро-ро»: дрожит, мудрость, дрова, провидя;
– твёрдости духа «трд-рд»: твердыни, трудился; мудрый, дороги.

Как хорошо выдержано лексическое единство! Никаких разговорных словечек, превращающих возвышенное в иронию. Слова высокого стиля «взмою» и «верую», устаревшее «юдоль» в значении «печаль одиночества» и историческое, отжившее понятие «отбывать повинную» в сравнении «что так бездарно жил, как отбывал повинную».
«Верую», «грех» – и куда делся наигранный атеизм? Наконец-то прямо высказано то, на что есть косвенные указания в «Небе».
И действительно идёт психологический параллелизм, параллель поэта и тополя, как я и предполагала. Поэт сравнивает жизнь свою и тополиную и делает совсем не лестный для себя вывод, противопоставляя «мудрость тополиную» тому, как сам он «бездарно жил». «Но не согреет смерть моя так, как дрова от тополя», – продолжает он свои сравнения. И заканчивает снова тем же самым кольцом «Когда на небо взмою я холодной птицей вО поле». Добавлено лишь одно слово – эпитет «холодной птицей». Перед этим было изменение «в царство белое»...
Мне вспомнилось, как отец в ночь после своей смерти приснился мне и сказал: «Я сейчас в царстве белого безмолвия». Как совпали ассоциации: белое, холодное... снег. Словно пустыня между жизнью земной и небесной, остановка на пути.

Как хотелось бы, чтобы творчество Игоря Гордиенко знали и любили в этих таёжных местах! Ведь поэт вложил в них не только своё сердце и душу, но и свой труд, там жили и работали герои его произведений.
Морские стихи Игоря Гордиенко были нелёгким, трудовым, но всё равно светлым началом его жизненного пути. О юности всегда вспоминают с чувством радости и счастья, даже если юность была нелёгкая.
Таёжные стихи, стихи о родной природе и Родине – оценка всей своей жизни и себя в жизни страны, а ещё – подведение итогов, исповедь, а значит – мудрость и печаль одновременно.
Между светлым началом и печальным мудрым концом лежит целая страна – страна любви. О ней – будет ещё одна статья из моего цикла исследований творчества Игоря Гордиенко.

12–26.01.22 г.

Ещё разбор Игоря Гордиенко:
Морские стихи,
Воспоминания об Игоре Гордиенко

Не забывайте делиться материалами в социальных сетях!
Избранное: анализ стихотворения литературный анализ стихи о природе стихи о лесе
Свидетельство о публикации № 19723 Автор имеет исключительное право на произведение. Перепечатка без согласия автора запрещена и преследуется...


Стихи.Про
Стихи с разборомСтих с разбором. Стихи природы анализ, лес стих анализ. Сделать разбор стиха. Для меня разбор произведения, внимание к мелочам доставляет минуты тихой радости. Начинаю разбор стихов о тайге Игоря Гордиенко. Стихи о родной природе и Родине, о лесе. Лес глицериновых стрекоз, в реке медведь, и льётся зелень.
Краткое описание и ключевые слова для: Родной природе

Проголосуйте за: Родной природе



  • Пугачев Евгений Валентинович Автор offline 28-01-2022
Прочитал, Светлана Ивановна. Тоже за два захода. "Мониторщик" напомнил мне философскую лирику Алексея Прасолова, особенно последние два стиха. Очень впечатлило: "Когда-нибудь", "Сны", "Лось". Общее впечатление от статьи: огромная и интересная работа, мемориал Игорю Гордиенко - прочитать даже сложно.
Но все же, Вы слишком увлекаетесь анализом поэтических приемов. Столь подробный их анализ начинает застить содержание, а должен, наоборот, высвечивать. Осмелюсь высказать следующее: Вы уже достигли таких вершин в анализе поэтических приемов (переросли этот уровень), что Вам давно пора переходить на более высокий уровень анализа стихотворений. Этот уровень есть, конечно, и здесь, но, как мне кажется, он должен в процентном отношении занимать больше места. Мне трудно его (уровень) сформулировать. Но если попытаться, то я бы сказал, что этому уровню соответствовали работы Вадима Кожинова. Правда, нужно еще иметь соответствующий поэтический материал (у Кожинова он был).
По поводу империй - они тем плохи, что уже давно прошло их историческое время. Но дело не в этом, а, скорее, в том, что эти (назовем их условно "политические") фрагменты статьи выглядят не совсем уместными. Конечно, это мое личное мнение, а я, как и все, могу ошибаться. 
Благодарен Вам за статью. Вы открыли для меня очень интересного своеобразного поэта.
 
  Добавление комментария
 
 
 
 
Ваше Имя:
Ваш E-Mail: